* * *Я так тебя любил, как в детстве пироги,
а ты меня оставил у вокзала...
Звени, звени, послушный колокольчик,
я завещаю молодость мою тебе, пока неведомый прохожий,
который будет мимо проходить,
спеша на утреннюю электричку.
Я следом без билета проскользну, я невесомый, тонкий и прозрачный,
и не заметит сонный пассажир,
потом себе мороженого купит,
а я поеду в неизвестный путь. Возможно, я тебя и не найду,
но мне того не очень-то и надо.
Соседка по скамейке смотрит триллер,
в окне белеет пасмурный восток. Я выйду в городе на автобан
и загляну в единственный автобус,
где дрыхнет за рулём мужик с нашивкой,
на нём галлюцинация сидит. И, может быть, мы с ним договоримся...
Не знаю, до чего договоримся,
но если в это время он проснётся,
то отвезёт меня куда-нибудь, где супермаркет из вина и мёда
стоит на плешке, высотой до неба,
а у дверей корзина чернослива,
на ней галлюцинация сидит. И, может, я смогу достигнуть счастья,
а может быть, и не смогу достигнуть...
Мне страшно покидать его берлогу,
в которую мы с вечера зашли и там заснули под салат «Столичный»...
В окне медведь гуляет неприличный,
в берлоге ни запора, ни забора,
а сверху гуси-лебеди легли.
* * *
Теперь в Москве не живёт почти никто из тех,
С кем раньше могли посидеть в кафе.
Да и кафе позакрывали...
Другие какие-то люди сидят в других кафе.
Вообще другие люди сидят в кафе, эти все уехали,
А ты перестал причислять себя к московской интеллигенции,
Да и тебя перестали причислять, чего уж.
Вся московская интеллигенция, с какой ты мог посидеть в кафе,
Съебала на третьей скорости в ближнее и дальнее зарубежье,
Подальше от горя, не провалиться в небытие, жить в лучшей стране, где не кишит стукачей.
Не пропадают, пишут в социальные сети,
Сидят поодиночке каждый в своём кафе.
До сих пор исчезают по одному из московского пейзажа,
Совершенно прежними попадая в другие, как бы не уезжали.
Те, кто остался, — другой формации, чужая компания,
Хотя вру, с кем-то знакомы, но давно не здороваемся,
Так что незачем бывать с ними в одних кафе.
Незачем больше притворяться московской интеллигенцией.
* * *
Ты начал поворачивать к небытию,
Стал мелким и ничтожным, как в действительности,
Решил, что не нужно писать, если больше не восхищаются,
Как раз когда закончился тридцатилетний финдесьекль
И стало новое, неведомое время:
Обрадуемся ли, что нам несёт оно? Да, я уже почти привык,
Что можно будет просто потеряться
В разросшемся метро, и некому искать. Возможно, некоторые из пассажиров
Забудут собственные имена,
Как только перестанут в них нуждаться
Со временем: им нечего терять
В железном городе недружелюбной
Страны, что и не знала их имён,
Но дозволяла под землёй
Среди толпы бессмысленно катиться,
Пока приходит новая эпоха,
Что обойдётся, может быть, без них. Иногда пассажиры метро кажутся неразличаемыми по именам. Начало тысячелетия ознаменовалось не расширением свобод, а усилением контроля.
Возвращением к традиционным ценностям ради сохранения вида.
Семья. Армия. Тюрьма. Война. Патриархальное общество. На книжках, которыми я зачитывалась в юности, теперь должна стоять маркировка «наркотики».
Какой дурак будет их читать?
Специалист или мазохист?
Интересно, чем же они будут зачитываться. Интересно, будет ли кому-нибудь дело до тебя, будет ли тебе дело до себя в каком-нибудь две тысячи тридцать седьмом году в железном городе, где никого знакомых. Где уже сейчас шагу нельзя ступить без камер наружного наблюдения.
* * *
Ты не подаришь мне цветок,
Мы не пойдём друг к другу в гости,
Я не приеду на каникулы,
Нет, мы не трахнемся в углу. Мы старые с тобой уже,
Поэтому мы нет, не трахнемся:
Вот удовольствие — смотреть ещё
Ты на меня, я на тебя. И ты не будешь под окном
Стоять кричать весь день на улице.
Мы старые уже, простудимся,
И будет слышно на весь дом. Ты не подаришь мне цветок:
Пока ты мне его вручаешь,
Вот удовольствие — смотреть ещё
Ты на меня, я на цветок. Нет, мы не трахнемся вообще:
Вот удовольствие — смотреть ещё
Одной рукой; соседней в скорую
Через полчасика звонить. И мы не едем в ресторан:
Я экономлю круглосуточно
И всем вокруг себя советую
Поменьше тратить на еду. Мы старые давным-давно,
Мы больше никогда не трахнемся:
Такие действия рискованны,
Они смущают молодёжь. И нет, я не пойду в кино,
Вот удовольствие — смотреть ещё:
Экран квадратный, стенка плоская,
А в зале вообще темно.
|
