* * *Мы поставили машину
на площадке между краем посёлка
(зелень, задние дворы коттеджей) —
и земляным валом, насыпанным ассирийцами
перед последним штурмом этого города
две с половиной тысячи лет назад. Сейчас сюда время от времени долетают
ракеты из Газы, а так — пасторальная картина:
холм, заросший дикой пшеницей, посреди
гранатовых и лимонных садов. Если войти в ворота и подняться туда,
где был дворец царского наместника,
то, стоя на ветру в безветренную погоду,
окажешься в луче незримого света,
где взгляд с неба — давит на темя,
как будто на тебя ставят печать
«принадлежит царю»1, словно
на кувшин здешнего гончара. Связь с землёй и небом проявляется
здесь и сейчас — с почти невыносимой
и в то же время счастливой ясностью,
даже если был разрыв в звеньях этой связи
длиной в несколько поколений — во время
рассеяния в далёкой языческой империи. 1 Печать «лемелех» («принадлежит царю») ставилась на сосуды, предназначенные для царских или общегосударственных нужд. — Прим. автора.
* * *
Дом престарелых на краю
ультрарелигиозного района
в Иерусалиме. Большой полутёмный холл.
Где-то в глубине старческий женский голос
стонет по-русски: «Мне плохо. Мне очень
больно». Никто не реагирует. Видимо,
все здесь привыкли — это как бы нулевой
уровень её состояния, не требующий,
по мнению персонала, помощи. Что-то
вроде звука радио из соседней комнаты.
Критерий невыносимости зависит от контекста.
В холле проводится занятие по физкультуре.
Сидящие кружком старики и старухи
медленно и вразнобой поднимают руки
под бодрое покрикиванье инструкторши
и задорные песни из магнитофона.
В торце длинного стола сидят — молча, но вместе —
три ветерана жизни, сжав губы и положив
кулаки на стол. Выражение лиц и наклон плеч
вперёд — как будто они идут в атаку под огнём,
как пятьдесят лет назад, и сорок, и тридцать,
на одной из прежних войн. Рядом взрывы,
кто-то падает, кто-то продолжает идти.
Они вместе, так легче, чем по одному.
Абстрактное будущее, оказываясь настоящим,
выглядит просто и безвыходно, как картины
передвижников. Ожесточённое смирение —
единственная замена надежды.
Но есть пространство прошлого — замена
горизонта будущего: например, те улицы и парки,
музыка в наушниках, закатное небо из окна
на заднем сиденье отцовских «Жигулей».
* * *
Приснилось стихотворение Ани Альчук.
Мы не были близкими знакомыми, хотя
немного общались в 80-е. Её уже давно нет на свете.
Поэтики всегда были неблизкие... И вот вдруг снится,
что я держу в руках её книгу, где-то среди людей, в гостях
или в клубе, и — чуть ли не впервые ВИЖУ,
могу разглядеть текст во сне! Обычно снящийся текст
мучительно неразборчив, расплывчат... Но теперь
я его даже запомнил. Вытащил из сна, записал:
Снег видишь
в пятом часу под утро
идёт откровенней
* * *
Память, раскопки:
открываются фундаменты детских обид,
под ними фундаменты детских обид отца и матери,
бабушек и дедушек, и пра- и пра-, и пра---.
Пирамида расширяется к основанию, там
меловые пещеры с подземными ходами
времён восстаний предков против предков.
Глубокие цистерны для сбора сил,
чтобы сохранить себя незаметно
для родительской семьи, самой
опасной части внешнего мира. Фрагменты мозаики
на волнистом от времени полу:
геометрические фигуры, орнамент...
знакомая смесь кафельного пола
в поликлинике или аптеке
и выцветшего диафильма. Слой юности — промежуток, нет ничего,
имеющего самостоятельную ценность:
ожидание и иллюзии не оставляют следов,
высыхают на солнце, как медузы. В конце концов остаются безоблачное небо и
горизонт, розовый утром и багровый вечером,
а на их месте чистая пыль пустыни
и полуразвалившиеся арки окон,
откуда открываются прозрачные
перспективы — такие же, как у тех,
кто был здесь до тебя.
* * *
Дети выросли. Сын учится в университете
в другом городе. Дочь в армии. Иногда они
приезжают на конец недели. Иногда
не приезжают. Мы снова вдвоём,
как в первые годы, четверть века назад.
Чувство пустоты и свободы...
Когда я думаю о них, я чаще
вспоминаю их маленькими.
Забираю из детского сада, из школы,
мы блуждаем по паркам, играем
на детских площадках. И наш мир
совсем общий. Или это только мой мир?
У каждого из них и тогда была своя вселенная.
Внешне — теснее, чем сейчас, переплетавшаяся
с моей, но внутри — иная, своя. Теперь всё лишь
более очевидно. И эта самоотдельность — ещё одно
космическое событие после появления на свет
из утробы матери: отбрасывание ещё одной
ступени ракеты — семьи родителей
на пути к новой семье, новым детям и
их мирам. А наши вселенные будут
светиться в ясную погоду на горизонте,
далёкие и умозрительные, как для нас —
потомки через несколько поколений.
Негев
Сизые, зелёные циновки полей и садов,
палатки бедуинов, сильный сухой ветер. Караван-сарай со стенами
из жёлтого восхода и голубого заката
и медовой водой, натекающей в ямку, выбитую
копытом козлёнка в пустом русле,
светящемся, как Млечный путь.
|
