Литературные проекты

        В ранних стихах Малиновской, кроме прямоты лирического обращения и таланта, есть цайтгайст позднего модернизма, в котором пространство-время наделено языком. Она примеривает/освобождается от одёжек традиции с её фольклорно-евангельскими мотивами, с цветаевской драмой притягивания/отталкивания, резистанции и ресентимента. В её поэтике есть элементы советских фильмов о 20-х годах: «...я тебя расстреляю...», «...сияющей раной паду...», «...целовала тебя в огнестрел...», а иногда что-то от песенок Вертинского: «маленький, крохотный, ласковый ад». Довольно быстро Малиновская прорывается в свободный стих, векторы её внимания обогащаются, расходясь по разным направлениям. В её текстах есть тело, с рождения несвободное от опасностей: «... жутко быть ребёнком, просто дико, / если бьётся женщина внутри...». В нескольких стихотворениях Малиновская говорит, что ей интересны маньяки и безумцы, я это понимаю в том смысле, что вряд ли она росла в психологическом комфорте, у неё есть локаторы на таких людей. В стихах 2020-х годов нарастает политическая реальность: «...мужчины украдкой взасос целовали ружьё...», «Русской поэзии Третий рейх...» И возникает осознанно гендерное личной символики: бело-красно-белое, где она проговаривает динамику отношений с мужским адресатом, превратившихся в вербальный абьюз. Поведенческая свобода женщины допускается только в случае, если это (она!) помогает ему, иначе её поведение возмущает, воспринимается как бунтарство, и тут хочется сказать: Go, girl! Я узнала этот текст до того, как вышла её последняя книга «Линия бегства». Пользуюсь определением Малиновской: это книга написана хроникёром, в ней пришёл конец лирике и всему бывшему локальному, начинается глобальное и наша с ним разница культур, историй, языка и садистских вопросов, задаваемых буквалистами: «Почему вы говорите на языке империи... которая вас колонизировала...» (так, между прочим, убили цивилизацию идиша, не нравился мужикам материнский/родной язык диаспоры). В «Линии бегства», которую она пересекла, задокументирован выход в мир, другая реальность, и в ней оказывается предостаточно конфликтов и помимо наших излюбленных старомодных тираний, их воинственной власти и примкнувших к ним зетов. Примерно половина этой книги ферментируется в путешествиях, озвучивая услышанную в личном общении полифонию/алеаторику голосов в мире, где нет места, чтобы спастись. Это о сейчас, и эта книга — событие.

        В поэзии Марии Малиновской меня поражает драйв, страсть первооткрывателя, сочетающаяся с огромным интересом к этой реальности.
        Поэтесса не избегает социального, напротив, постоянно открывается чужому: опыту, этносу, языку, картине мира, наконец, пространству. Она будто бы естественным образом пропускает сквозь себя гул множества голосов, становясь проводником чужих энергий, мыслей, тревог. Даёт голос тем, кого пока ещё не слышат или не хотят слышать, от встреченного на горной дороге неграмотного парня с Ямайки до ментов и наёмных солдат, которые не хотят воевать.
        С другой стороны, тут «поэтический язык является языком исследования» (Лин Хеджинян), а сами тексты становятся пространством, где происходит критика доминирующих дискурсов. Малиновская вглядывается в болевые точки современности, исследует линии разломов и саму природу «проводимости слов». И тогда рождаются «дети языковой поэзии / перед лицом поэзии невербальной».
        

        Поэзия Марии Малиновской стала для меня важна почти сразу же, как я о ней узнала, жадно прочитав «Кайманию» в 2020 году. Наверное, острота этого цикла привела к тому, что мне захотелось узнать, что о нём думают другие. Как заведённая, я стала предлагать эти тексты на поэтические семинары и показывать их школьникам. В результате мы часто обсуждали этические основания документальной поэзии, техники монтажа и обработки текста, границы материала, доступного автору текста, — и только потом возвращались к самим записанным монологам. Для того, чтобы говорить о текстах, было необходимо выяснить, что мы думаем о вымысле и реальности, о природе фикциональности; об автономности человека и его речи. Кажется, что это методологическое согласие, необходимое для продолжения разговора о текстах Малиновской, тесно связывает её с параллельным развитием гуманитарной мысли. Анализ не может начаться без определения своего места в теоретических координатах, позиционирования себя в разговоре. Любое критическое высказывание представляется глубоко контекстуальным.
        Я думаю, что поэзия Малиновской может быть введена в междисциплинарное пространство исследования и порождения текстов — в том числе потому, как она обращается к самой себе и как исследует собственное «я». Применить антропологическую сетку понятий возможно и тогда, когда Малиновская интересуется речью других, пребывающей в разных медиумах и временных отрезках. Но я также думаю, что и к себе она относится как к информанту.
        Это создаёт несколько продуктивных позиций. Если своя речь — речь чужая, то с ней можно работать аналитически, выделяя паттерны и реконструируя пропущенные звенья в цепочке мысли. При этом её можно не обрабатывать литературно; напротив, повторы в ней, штампы и клише, «сырые слепки» ума и идеологии, могут сказать больше, чем отредактированное высказывание. Встречающиеся в текстах повторяющиеся элементы, сюжетные обрывы и возвращения к одному и тому же болезненному вопросу, образу или событию — не излишняя авторская расслабленность, а уважение к речи, блуждающей вокруг боли и не прибегающей к механизмам её затушёвывания.
        Антропологическая работа и на месте автора, и на месте читателя несколькоэтапна: произнесённое слово записывается и затем становится одним из многих в текстуальной структуре, где можно выделить узлы, общие понятия, собственные бинарные оппозиции.
        Когда информант говорит «я» или «мы», он редко оговаривается, кого он имеет в виду, и не сообщает об ограничениях собственного взгляда: его слова имеют вес уже в момент их произнесения (ограничения опишет тот, кто поместит их в рамку исследования). Применение этого безапелляционного этоса информанта в стихотворениях Марии Малиновской разрешает сомнения, связанные со способностью говорить от лица «мы»; возможностью присвоения права на коллективное суждение. Он же разрешает случаться экспрессии и вообще широкой эмоциональной палитре, важным композиционным элементам в стихотворениях Малиновской; отчаяние или надежда, злость или радость разрешены и доступны всегда. Они создают речь и не поддаются моральному суждению.
        Читатель или читательница, формируемые такими текстами, тоже должны быть готовы проводить социальное исследование и мыслить чтение процессуальным. Тогда зазор, создающийся между произнесением слов, «впрыскиванием» речи, и работой с ней как с готовой структурой, будет восприниматься не только как условие временнóго проживания искусства, но и как эстетический компонент текстов, которые, если не стремятся выйти за пределы литературы, многократно проверяют её границы на прочность поля и метода.
        

        Мария Малиновская занимает ключевую позицию в переосмыслении бел_русской литературы и её границ. Расшатывая устойчивую романтическую связь-вплоть-до-совпадения нации, национальной литературы и языка, которая с таким упорством даёт о себе знать — особенно в дискуссиях о так называемых «малых» литературах (Делёз и Гваттари, Паскаль Казанова), Мария бросает вызов традиционному монолингвальному пониманию современной беларусской литературы как исключительно беларусскоязычной и подчёркивает деколониальный потенциал русскоязычного письма.
        Использование русского языка авторами из Беларуси всегда было проблематичным. Вопрос «почему вы пишете на языке империи, которая вас колонизировала?» всего лишь вариация на тему проклятого вопроса беларусской литературы: почему же вы не пишете на «родном» — беларусском — языке? Сегодня, в условиях продолжающейся войны в Украине, выбор русского языка как никогда значим, поскольку русский язык может служить одновременно инструментом антиколониальной и деколониальной критики. Именно второй импульс — деколониальная линия атаки (или защиты?) — является более заметным и значимым в современном русскоязычном письме Беларуси, и именно это, на мой взгляд, делает его по-настоящему бел_русским.
        Стихотворение Марии Малиновской «бе_ла_ло_русский» — программное в этом отношении. Акцент здесь смещён от сопротивления российской монополии на русский язык (антиколониальный вызов) к глубокому переосмыслению не только самой бел_русскости, но и концепции бел_русской литературы (деколониальный вызов).
        Намеренная языковая игра — дублирование слогов «ла» и «ло» и использование нижнего подчёркивания — выполняет функцию, выходящую за рамки поэтического эксперимента. Такое альтернативное — заикающееся, спотыкающееся — написание этнонима можно рассматривать как стратегию антиколониального сопротивления языковому пуризму. В то же время оно подчёркивает нестабильность и уязвимость называемого феномена — бе_ла_ло_русскости как таковой — и свидетельствует о деколониальной саморефлексии, направленной прежде всего на себя, мотивированной желанием осмыслить свою гибридную расколотую идентичность на своих условиях, и о невозможности избежать или исключить «империю» из этих размышлений, потому что выбор «ла» всегда подразумевает отказ от «ло» и наоборот. Разрешить (или разрушить?) эту бинарную оппозицию можно, наверное, только попытавшись её избежать, но тогда не останется ничего кроме нижнего подчёркивания («бел_______________рус») — маркера пустоты (вот оно, «отрицательное тело беларуса в истории»!), отсылающего, в моём прочтении, к «Коду отсутствия» Валентина Акудовича, ключевому тексту о бел_русской идентичности или, скорее, о практической невозможности дать позитивное определение бел_русскости.
        Но, может быть, именно в этом сложном и по сути своей опасном акте балансирования на канате между «бел» и «рус», в этом метании туда-сюда, в ощущении одновременно своей принадлежности и своей отчуждённости и здесь, и там и заключается бела/русская идентичность, где косая черта символизирует открытую рану, родовую травму, рубец — разрез, сделанный широким, размашистым движением ножа (English "slash"), — который мы, бела/русы, и пытаемся залечить.
        Кладя косую черту плашмя, превращая линию раскола в бел_русском сознании в промежуток, соединяющий, казалось бы, взаимоисключающие «ла» и «ло», Малиновская открывает пространство для деколониального переосмысления себя и литературной традиции. Подчёркивая радикальное не-совпадение языка и идентичности в бел_русском контексте, это стихотворение-манифест, написанное на русском языке — на языке империи, который, однако, является и родным языком большинства бел_русов, — утверждает место Малиновской и других русскоязычных авторов в бел_русской традиции. Её стихотворение становится основополагающим текстом в движении за создание нового, инклюзивного дискурсивного пространства для бел_русской литературы.
        

        О письме Марии Малиновской говорить непросто. Во-первых, о которой? Их три сестры: лирические нарративы, документальные истории от лица их участников и так называемое языковое письмо. Первые две — старшие — полны изыска и самости, но мне ближе третья, обладающая способностями первых двух, но применяя их не впрямую — в той местности, где мир держится на незримых нитях, автору почти не подотчётных, но в меру особой чуткости между ними и автором возникают некие отзвуки того, что нам мнится сокровенным — в «пропущенных звеньях», грамматических сдвигах, мерцающих переходах и обрывах, мнимо нездешнем эхе, блуждающем за вроде бы сказанным и порождающем изощрённо мучительное двоение узора ассоциаций. Во всём этом и многом неперечисленном, чем Малиновская владеет, не «владея».

        так отзываясь от имени не помня себя дальше быть

        Так отзываясь, что одновременно и отзывая себя от себя и всё ещё отзываясь на это имя, но всё меньше полагаясь на память, незрячую к будущему.
        Можно, конечно, сказать, что тут, помимо таланта, дело в природном даре её необычайной открытости и восприимчивости к тонким, не только светлым, но и страшным вещам, и не лишь к человеческому, но к миру живой (разверстой) материи — той, к которой люди нечасто бывают допущены.

        такая открытость наверное лишь у воды
        кто знает насколько ей больно от шага младенца

        Можно. Но насколько это приблизит нас к пониманию? Тем паче, что далеко не в первую очередь к пониманию обращены её строчки.
        Или вспомнить о динамике её поэтического опыта: от территорий традиционного письма в современном отечественном изводе ко всё большему смещению в сторону западной поэтики, дистанцированию от лирического «я», свободе верлибра и языковых странствий. С параллельно всё более интенсивными переводами западной актуальной поэзии, творческим сближением с американскими поэтами и переездом на учёбу в Стэнфорд.
        Что даёт упоминание об этом? Мне, например, немного. Разве что невольное сравнение её письма с суммарным впечатлением от западного, и сравнение это эмоционально в её пользу. В чём же? Возможно, в том, что у Малиновской, при обладании всеми достоинствами западного письма с его тонким узором и исчезающе зыбким присутствием автора, сохраняется высокая мера личной вовлечённости (ещё и в прихотливом напряжении «восток-запад»), при этом молодой, смелой, женской, с сильным эротическим и в широком смысле сексуальным началом, вступающим в драматично игровые отношения с языковым опытом и интеллектом. Игра тут, разумеется, не в расхожем смысле, а, скорее, как индуистское «лила» (мир — Игра, но он реален; он реален, но он — игра).

        изменённое состояние реальности
        на диалекте, который не понимают, но узнаю́т

        Непросто о ней говорить и потому, что она нигде не задерживается дольше, чем время проживания новой для неё поэтической территории. И идёт дальше — так, что во вчерашнем тексте, который мы читаем, её нередко уже нет. Это и есть она. Удивительным образом сочетающая в себе детское простодушие, чистоту и полную изматывающих приключений земную жизнь; тишь университетских библиотек Запада и полевую тёплую Беларусь; зыбкую абстракцию и жёсткий фигуратив, вернее — любовно сутяжное поле их превращений; очень тактильное, болевое и неречевое, недотрожное... незащищённое присутствие.
        Писал бы её портрет Сандро Боттичелли, но нет, она не здесь, а где-то там, на пути к тому, что, проговариваясь, не может ни приблизиться, ни сказаться:

        там, внутри человека, где жизнь
        там ещё и другое
        что не начинается
        что свободно, неизъяснимо
        но играет с ним в человека
        и он теряет себя
        

        Несколько лет назад мы с Марией Малиновской составили пару в проекте «Полюса», и нам был задан традиционный вопрос Данилы Давыдова: «В чём ваша полюсность?» Вспоминаю об этом здесь, потому что эта самая полюсность теперь кажется мне основанием моего интереса и моей любви к стихам Марии. Больше всего меня в них задевает, интригует и восхищает то, что далеко от моей собственной поэтической практики. В первую очередь это документальная работа с чужими голосами, бережная и в то же время очень смелая. Превращая чужую речь в стихи, Мария Малиновская, с одной стороны, извлекает из уравнения любой намёк на авторское эго или собственную оценку героя или его высказывания — выступает с ноль-позиции, если воспользоваться термином Михаила Угарова. Это особенно заметно в «Каймании», основанной на высказываниях людей, страдающих ментальными расстройствами. С другой стороны, в вещах вроде цикла «Время собственное» к этому прибавляется проблематизация документальности: а нормально ли вообще делать из чужого страдания искусство? И даже больше: нормально ли присваивать чужой голос и делать из него своё искусство? И именно то, что эти вопросы заданы в самих текстах, помогает Малиновской пройти по тонкой этической грани. А кроме этого — осторожно предположу — помогает то, что в её лирических стихах происходит примерно то же самое, но уже с самой собой в качестве героя. В них мне видится всё то же извлечение эго, ноль-позиция — насколько она вообще возможна в отношении собственной жизни, внешней и внутренней. Это не значит, что в этих стихах нет эмоции и страсти, но эта страсть передана нам и превращена в речь внутренним наблюдателем. С безжалостной точностью — и в то же время с сочувствием. Поэтому стихи Марии Малиновской так требовательны к читателю: когда у стихов настолько большое сердце (а также длинное дыхание и чуткие уши) — приходится соответствовать.

        Начиная с первых публикаций Марии Малиновской сложилась традиция писать о её поэзии как о значительном интеллектуальном событии, однако невозможно не чувствовать, что это, прежде всего, этическое событие, утверждение особенного отношения человека к человеку и к миру. Малиновская предпринимает попытки из текущей катастрофы отвечать заново на вопросы о том, что есть человек, что есть поэзия, что есть вина, что есть любовь. Сборник «Линия бегства», писавшийся с 2020 года по 2024-й, кажется весь попыткой рассказать о требуемом усилии жить, не теряя достоинства и самообладания.
        Там, где Малиновская говорит от первого лица [молодой женщины, чья история — это освоение мира], неизбежно среди ясного неба проступают отметины пережитых локальных (сумасшествие) и глобальных (война) потрясений, без которых личная модернизация невозможна. Одним из программных стихотворений сборника хочется считать «Открытое небо» (2022), где могущественные природные стихии стремятся преодолеть в человеке переживание утраты и ужаса, из которых удалось вырваться, быть может, навсегда. Но не существует такой силы и такого места, чтобы унять беспокойство. Даже если это место — любовь.
        ...думаю «я на острове», как дети говорят «я в домике» / каждый создаёт себе домик по образу и подобию / того, в котором прячется от себя // сажусь на песок, но волны не дают сидеть / разворачивают тело // ложусь на песок, но волны не дают лежать / бьют в лицо // если взять свою любовь через атлантику / она станет атлантикой / говорили древние мореплаватели / и непонятно, что они имели в виду
        Может ли быть поэзия спасительной силой для говорящего? Может ли она не зависеть, избегать диалогичного идеала, но удерживать фокус внимания на красоте мира, на любимом человеке? Да, нет, да, она такой же опыт осознавания и опознавания:
        потому что личные сообщения / это дело поэзии / они могут быть не отправлены / это ничего не изменит <...> расскажи мне обо мне / расскажу тебе о тебе / наложение времени / или сквозной разлом / на две отдельных жизни / тебя не было но тебя и не было / я дам тебе появиться / через всё что было со мной...
        Всё самое невыносимое появляется с голосами других людей, в голове, точнее, в речи которых разворачивается банализация зла. Когда с людьми происходит то, что несовместимо ни с какой психической нормой (...первый раз страшно а потом уже не страшно...), они всё равно превращают катастрофу в повседневность. Малиновской удаётся быть свидетелем, не расчеловечивая ни одного конфидента, но свою правду удерживать — свою линию, неистребимую, как колонтитул.
        ...пространство сохраняет формы нежности и распространяет / по себе, как волны. они сами к себе в бесконечном открытом / движении, и от этого прибывает пространства, убывает людей... <...> только вымысел, только воображаемое защищает человека от / самого себя / когда он на всё готов или на всё согласен // а когда мы встречаем свой вымысел воплощённым и гуляющим / по миру, это обескураживает, заставляет говорить себе правду / но правды в разговорах с собой нет / как нет в разговорах с другими («сколько слов было занято чужеродными смыслами...», 2021)
        Бегство, о котором рассказывает каждый первый текст в книге, неосуществимо в пространстве, но в сердце своём его важно ощущать как шанс на возвращение. К кому, к чему? К норме? К любви?
        ...у всех кошек общая родовая память / поэтому они приходят умирать под дверь / к одному и тому же человеку, поэту сваровскому / даже если на дорогу уходит жизнь... («Алеатория», 2021)
        

        В стихах Марии Малиновской обращает на себя внимание стратегия отказа от выбора единственного верного решения в пользу целого спектра вариантов, внутренне разнообразного набора элементов: явленных одновременно и системно, вступающих в отношения и конфликты, достигающих вместе некоей полноты. Пока выбор не сделан, всё возможно. Такая всевозможность пропитывает стихотворения Малиновской, сообщая им множество степеней свободы и внушительный объём — не только в смысле длины текста, но и в смысле пространственного измерения, внутреннего простора.
        Этот принцип получает развёрнутое воплощение в одном из ключевых текстов последних лет — «бе_ла_ло_русский — неустойчивое имя моего языка» (2023). Для глубокого многоуровневого исследования комплекса противоречий — политических, исторических, языковых, связанных с идентичностью — выбрана точка отсчёта до выбора (или изнутри него). С этой развилки удаётся охватить взглядом оба расходящихся пути и ту дорогу, которая к развилке привела. А в стихотворении 2024 года «внутри перехода среди по-другому живых» дивергентный подход раскрывается на грамматическом уровне — многозначные глаголы осуществляются во всех валентностях разом, многолико мерцая всеми гранями: настаивать — на своём и настойку, отзываться — на имя и будучи отлучаемым от чего-то, разделить — и на части, и став соучастником чужого опыта и т. д. Раздвигание границ грамматического потенциала речи приводит её в движение, расшатывает и обновляет, следуя дальше — к свободе деавтоматизации значений. Глаголы употребляются всё более «не по назначению», и вот уже «пение захватывает человека / одерживает его над ним».
        Что любопытно, такой тип прагматики поэтического текста отличается от более привычных по тому же принципу, по которому, например, квантовые компьютеры отличаются от обыкновенных. У них другие единицы измерения информации — кубиты, которые способны содержать несколько значений одновременно, в отличие от классических битов, несущих либо 0, либо 1. Говорят, ИИ потихоньку учится исправлять ошибки в квантовых компьютерах и скоро наступит их эра. В этом контексте бесконечно интересно взглянуть на стихи Малиновской и увидеть, что инновационная поэзия — один из компонентов стремительно меняющегося мира, чутко отзывающийся на трансформации его информационных систем. Каким, должно быть, странным в будущем покажется афоризм о лучших словах в лучшем порядке — зачем вообще делать этот ограничивающий выбор, когда можно по-другому, и в этом столько неисчерпаемой свободы?