* * *Град вечера вчерне,
сквозное, в хищных клювах меццо-тинто,
он полон дезертиров,
срывающихся в ноль, в необратимых,
внезапно исчезающих в стене.
Он весь жужжит: покедова... покеда...
пока...
Он ку-клукс-клан со старых негативов —
в ужасных островерхих взрыв-пакетах,
а может, в обгоревших крыш-кульках. Вечерний град накоплен впопыхах,
в нём хохот, чёрный ход и отраженья
построились в протестное круженье,
он занесён простывшей болтовнёй,
и в этих шелестящих ворохах
сцепляются нежданные сближенья,
сшиваются сверхновые сюжеты,
тот жуток, тот дрянной... Град вечера, прихлопнутый луной —
мазня, как табор воронов, и как
гнилой, кривоязыкий пересказ
себя, кто был — полуденный цветок.
Не то для всех, не то...
Он шелушится, чешется, заношен.
Он призрак от подножья —
до возчиков и брани кутерьмы.
Он столь неразличим,
что потерял программу, имя, чин,
местечко на земле — на семь хромых,
на кровлю и пеньковые дымы,
пароль, логин...
В остатке — совоздушен тьме других
селений тьмы.
* * *
Особа Собакевич, альт, певица,
сценическое имя Застенойя,
уже с утра подхватывает ношу —
и песнь её повисла
до створов ночи.
Но, прежде чем назначить сарабанду,
оттачивает голос:
пережужжит затейницу резьбу,
пересвистит разбойные погоды,
их сменят тормозящие вагоны,
проклятия и стоны медсанбата,
наложенный на пастбище табун...
И, наконец, споёт нам что-нибудь.
О дольче вита! Ей подзудят раскольный хор сервиза
и бесхребетная вода из вазы,
которую певица,
решив ввести в вокал колокола,
низринет со стола,
попутно потоптав все эти стебли.
И ваза, и Собака ветховаты,
на чём одна другую обнесла
участьем и почтеньем.
Да мало ль в свете глупых ваз,
что расколотят лоб — на раз и два-с. Там, на рубашке смежницы стены,
как нет соседских, так и тишины,
но вой непрерываемой длины:
воительница-псица гложет воз
уныния, печалей, сточных вод —
не глотка, а вселенская прореха!
И я, перевирающая всех их,
превращена в овечку — в нимфу Эхо.
* * *
Чёрная комната, фурия чёрная ком...
съела меня с хохотком, с сахарком
и подхарчила профукавшим огнь ночником,
слопала с гаком — прозренья и озаренья
и, изнурённая пищевареньем,
обременившись до самого дна,
пышет дымком.
Вырвусь ли я из придонного сна? Чёрная комната в самом пропащем забое —
я обитаю здесь до или после отбоя?
За уникальную роль или вместо свободы?
Кто фигурант посреди этой тьмы,
полный хулы и бедующий: я или мы?
Сборище чёрных бесхлебных зверей,
торг рыбарей или дух пустырей?
Видно, отныне мы нерасчленимы,
так что никто не случится отмыт.
Вот и гуляй на все дыры, рванина! И наяву или там же, в кошмаре,
тщетно колотятся о косяки
чьи-то никчёмные говорки,
вьёт свой резон недреманный комарик,
где-то снаружи ругнулись мостки,
ниже сфальшивила флейта забытой реки. Сжалься, сощурься скорей, волчья ночь или сыть,
чтобы стеснить этот мрак до песчаной косы,
до пересохшей, заброшенной узкоколейки,
всякий гулящий здесь волен мычать или блеять.
До преисподней.
Полдня мне, вечного полдня!
* * *
Мой братец первородный-огородный,
подпольный крот, копун, копун,
давай с тобою вздрогнем —
ну как за что? За спуск.
Достанем из невидимой коробки
подземный путь,
нальём ещё одну — чтоб не был пуст,
извилист, слишком вьючен,
но тороват и южен.
Мы сядем на подземный пароход
в шаг шириной, зовущийся «Услужлив»,
он большерот, как всякий нищеброд,
а может, судно «Милостивый случай»,
когда б и кто б ни выдумал его,
и проплывём на чёртовой скорлупке
под флангами и под передовой
в иное захолустье.
Жистянка наша выйдет кочевой,
зато прибудет шейной головой... Мы двинем наобум, как смотрят сны,
под брюхом грязной гарпии войны,
ну а куда по ходу попадём —
и что нам в тех краях перепадёт,
конечно, кроме тлена?
Заряженные золотом участки,
насупленный песчаник
да рукава с велюровой жилетки,
и сколько нам качаться?
Бог весть, ведь ты и я как будто слепы.
О том за нас всё знает наше счастье.
Видения кривооктябрьских улиц
I. На почти не заполненной утренней улице меня
обогнал незнакомец, летящий на фалдах и клетках
пальто и укорявший кого-то неразличимого:
— Почему вы всё время ошибаетесь, почему?
По пути он тянул на себя то одну, то другую дверь,
похоже, ему было всё равно, в какую войти.
Шествуя за ним, я читала вывески над входами:
Кальянная «Во дымят!». Магазин сантехники «До потопа».
Контора «По усу нотариуса». Ювелирная лавка
«Ваши митенки и аскот». Ателье «Костюмчик вот-вот сядет».
Чья-то дверь была из стекла, а рядом сестра её
нарядилась в тельняшку-жалюзи. Зеркальная соседка
пересчитывала обобранные октябрьские кусты и
мостовую за ними — в обратном порядке. На ювелирке
дверная ручка выгнулась змеёй с двумя языками.
Портал допотопной сантехники осквернил граффитчик:
ни две, ни три разбитые им буквы не скидывались
во что-то значимое.
Зарвавшийся незнакомец пытался впихнуть себя
даже в рисованную дверь — раздраконенный реставрацией
фасад прикрылся своей живописной копией. Ужели прохожему предсказали, что он сложит голову
на улице октября, а авто его сгниёт на штрафстоянке,
и несчастный пытался спастись?
Но ввиду раннего часа никто не вдохнул в эти двери душу.
Хотя, как водится, нет-нет — да и да. Ражий и ржавый
железный прямоугольник без намёка на назначение
и даже без меловых неприличий вдруг дрогнул.
Человек-разумник, кажется, поостерёгся бы дарить себя
этому зловещему формированию. Возможно, незнакомец
тоже всё время ошибался? Ибо, не колеблясь,
шагнул внутрь, и ловушка с лязгом закусилась.
Без сомнения, навсегда.
Потому что больше он мне не встречался. В дверях-зеркалах улица Октябрь мрачнела и
торжествовала. Сребреники ссудили ей в порошке
и рассыпали по траве. Мне навстречу из зазеркалья
выдвинулась фигура, и мы понимающе переглянулись:
никто не спасётся от подброшенных слов. А в доказательство,
что всё совершается по подсказанному, мы кивнули
друг другу на возросший в зеркале куст:
близорукость — моя или зеркала — не позволяла
прозреть его каркас, зато наблюдались пунцовые
листочки, висящие в воздухе в прекрасной симметрии. Словом, автомобиль незнакомца был обречён.
Или его трамвай. II. В один день мне явились высочайшая старушенция
и старуха-минимум. М. была в платье трамвайной
кондукторши — и, войдя в прочный носовой крен,
протеснялась вдоль низких половин пассажиров,
как по просоленной впадине Мёртвого моря.
Когда она и плюющий билеты аппаратик добрели
до меня, малая кондукторская величина обернулась —
горбуньей, а ручки её — высохшими ветками:
само пригнувшееся, крадущееся несчастье.
До сих пор мне доводилось сноситься с горбунами
только в книжных резервациях, и окрик — не распрямляться,
запрет на возведение ока к небесам, на вдох во все
грудные мешочки ни разу не приближались наяву. Если счастья под солнцем горбунье ссудили —
на откатившееся яблоко, на натянувшийся собачий
поводок, на дальние музыки из парка и отражение
лишь в прибрежной воде, и простили монотонное
вопрошание Создателя... Разве не надлежало ей обитать
на горнем плато, спорить ростом с птицами — и осанка
та же, и чтоб франты небесные несли ей в трапезу нектар
или гусениц, скорпионов и чьи-то лапки на салат?
Чтобы быть на виду у Того, Кто её оставил,
а вдруг возжелает объясниться? Загладить вину? Зато В. предстала мне посреди променадов. Кажется,
свои утро и полдень она вверила прыгучим поприщам,
где взвиваются над колючей проволокой, рассекшей
всех на мы и антигерои, над оградами, насыпями,
девой крапивой — и там, на верховьях, из блеска сапфиров
в ручье, окрашенных небесным пером, и охры в листах
осени слепить жёлто-голубой глобус, динозаврское
яйцо, бомбу, свёрток с купюрами — и одной рукой,
играючи отослать в другое измерение. Или вычертить
в воздухе крепость: но пасаран! Но теперь В. высилась над пешими, заложив руки
за спину, как поверженный вождь, и озиралась вокруг
в недоумении. И, похоже, гадала, почему приземлилась
сюда — и куда ей дальше? Настиг ли её приём
остранения? Или вспомнила вдруг присыпанные
пустыней золотые тетраэдры, чей адресок можно
сдать — за добавочные очки. Но на кого ей смотреть
в новые очки? А не то размышляла, почему некоторые
ходят мимо воткнутых тут и там решёток,
связанных кроватных спин и кольев с полуистлевшими
черепами — в печали, а другие — безмятежно?
В защёлке её рук болтался пустой жёлтый пакет,
с коего таращилась снятая с тела голова, бинтованная
голубой косынкой. Кажется, на перекате из шоколадной
головы в жёлто-голубой шар. Или шар обернулся
головой — пошуршать о нашем, девочкином?
* * *
Итак, её фамилия Овчарк,
в ней много чарок, чар и янычар,
и если мы не дали стрекача,
то пробуемся ножкой — шарк и шарк
(как не скользить по нашенской брусчатке?). Но добродейка столь неаккуратна,
что насорила сорок тысяч братьев:
и все, как залп, Овчарки.
Мои пути они весьма мрачат.
Слова при них горчат,
рассвет и шаг до тьмы кровоточат. Хотя витийство ветреной щипачки,
сестры кого попало,
на верховодском и на непечат... —
обильные сады к вину, и к чаю,
и к шалостям вертепа,
но всё же почему мадам-протектор
ни разу не вплела в свои гротески
слова, что мне любезнее всех проч.
(а к нашенской брусчатке
приваживала отблески костров)? И если на моих злосчастьях
простёрт покров,
засеять ли на линию огня:
в её карманы и в иной тайник —
случайно заложить за воротник
какую-то эпистолу, шкарняк,
суфлёрские приветы,
наполнить рассекреченные ветром
пик междуречья, татры, фетры, гетры,
подсыпать в мандолину и в корнет, как втискивает меж камней,
построившихся в стену вечных слёз,
мольбы, охоты, волеизъявленья —
люд бедолажный, ждущий утоленья,
дальнейший мотылёк.
|
