* * *

Атлантида тонет?
По ночам мы слышим перестук звёзд.
Это непрекращающееся движение, волны
на самом дне карабкаются, чтобы подняться.
То ли ключи домов двигаются в замочной скважине ночью,
то ли призраки продолжают вертеться в коридорах,
пишут главу в нашем дневнике, помешивают нашу стряпню.
Ночной урок муштрует уши летучей мыши.
Возвращается каменный век.

* * *

Море стучится в дверь, проникает под порог.
Костюм ныряльщика из изумления слишком тонкого, чтобы спасать.
Нырнёт ли с потолка дельфин унести меня отсюда?

Без надушенных парусов,
без западного ветра
мне нужно научить мою душу плыть.

С потоком раскинуть гибкие, как водоросли, руки —
должна ли я сбросить твой груз за борт?

* * *

Ты видишь строящийся дом
на углу улицы? Я хотела бы жить в нём.
Входить через оконные
проёмы, как голая улитка.

И в пустом доме напротив,
чтобы писать то, что я не могу,
там, где поэзия спит, ожидая,
что коробка тьмы произрастит зуб света.

Может, на крыше
присоединиться к жизни ворон,
тех, что занимают место ангелов,
вмешиваясь в происходящее у нас над головами.

Когда годами сидят на пороге,
столько суши помещается во рту.

* * *

Ночью дом клонится над водой,
раскрытый, как цветок рассвета.
Не неволь меня, говорит он,
стирая определительные знаки,
разбрасывая на веках блёстки
лезущих внутрь уличных огней.

Мы с домом сидим и разговариваем на кухне,
ракушка в ракушке. Без всякого страха непохожести.
Отменена жестоковыйность стен.
Во мраке хаоса проглядывают другие наши жизни,
как кедровые орешки в шишке возможного.

И тогда, как перевёрнутый колокол, гость
идёт и съёживается в утреннем свете, чтоб ползти в свою нору,
только слово «дом» он бросает на землю,
а я его подбираю.

* * *

Извините, сударь, это я, мадам Флобер, которую вы противопоставили
войне,
пока вы лежите, как толстый кот на конфорке метафоры,
не отличая рану от раны.

Кто был вами призван, преклонив колено кровоточащего дня,
и кого представили героем?
Того, и этого, и другого —
и ни тот, и ни тот, и ни тот
не был повязкой на горящей коже.

Ответьте мне, сударь, есть ли хоть кто-то, кто не
вынюхивает любовь, как лань — воду?

* * *

Козероги наращивают шерсть,
готовят себя к грядущему.
По ночам цапли зовут друг друга,
крупные хищники метят границу,

а я перешагиваю через зеркало,
закутываюсь по горло в плащ.
Разве страх — отец памяти?

Это было твоё лицо или моё? Твоё или моё лицо было омыто рассветом,
и лисы, которых спугнули спросонок из зарослей, —
были ли они знаками грядущего?

Даже когда я отправилась навестить себя в прошлом,
не застала себя дома.
Каюсь, я пришла только раз,
оставила в дверях записку.

* * *

Эмоции, как звёзды попкорна, больше не выскакивают
из автомата сердца.

Бледное сердце следует себе за каким-нибудь незначительным преступлением,
чтоб очистилось от скверны, дало себе пощёчину, пострадало,
топчась, как на помойке кабан: жизнь, дай мне основание!

Как месяц с лицом в синяках
движется над своей пустой миской.

* * *

Я скажу, Геката, решительно, как моя мать, бывало,
умаляла людей и богов,
но не тебя, Геката,
стоящая на развилке дорог.

Из плутовства или по простодушию ты выбрала
бросить слова в лицо смерти?
Я хотела бы приобрести в твоей школе
навыки чёрной луны.

Мои руки полны полого времени —
дашь ли мне урок последнего предела?

* * *

Настал черёд последней богини,
той, которую сопровождают конь, львица, ворон.
Передо мной всё ещё мерцает её воздушный оттиск:
смотрит направо, несёт золотое яйцо,
смотрит налево — рубиновое яйцо,
и из обоих вылупились дочери.

Разбили золото, голубизну, раскололи
сказку небьющегося котелка,
посеяли болиголов на клумбе памяти.
Они — новые фурии:
кусают и судят, чтоб доказать, что прошлое —
странное растение, перекати-поле на ветру,
феникс, песком пробивающийся из песка —

а может, это я, которой трудно расстаться.

31.01.2023

* * *

Мама спит.
Очки кладёт в туфлю,
её большие синие глаза свободны от зрения.

Мама, вставай!
Я не разбужу тебя, даже ради того,
чтоб избавиться от страха смерти.
Не заставлю смотреть,

прячусь ли я позади картины,
или вообще не видна, как калиф и аист,
а может, как одна из сказочных мышек,
ткавших плащ-невидимку для королевы.

Мама пьёт клубы пара из чашки.
Глаза её разбавлены стёклами очков.
Мама, взгляни!
Но как у всякой великой богини,
её глаз, застрявший в основании лба,
закрыт.

* * *

В твоих больших ладонях утешается черенок лозы,
и нектарницы зелёным золотом поджигают твоё окно.

Парусники душистого горошка
отплывают по краснеющей ране твоего рта,
освобождают его от груза слов.

В темноте речи раскрываются тебе навстречу орхидеи,
их бело-золотая плоть как Вирсавия, купающаяся в лунном свете.

Любовник мелкой моли пробирается,
опыляет их и бросает, как ты,
его физиономия измазана пыльцой последствий.

Губы лилий округляются в последнем поцелуе
и остаются раскрытыми —
по краям жуки-солдатики сверкают каплями крови.

* * *

Как во всяком искусстве, если отдался ему полностью,
мать моя достигла совершенства в писании писем.
Сметает с кухонного стола вырезки волчков
(уважаемый господин, к сожалению, не смогу заплатить в этом месяце, муж мой),
бросает птичий взгляд на сидящего перед ней,
как раненый журавль и речь его — пустое рычание,
взвешивает качество описания: реалистично, но не слишком
(одна ращу троих).
И на меня? Чтоб смягчить её сердце, я тяну завиток в зеркале тени.

Вечер вторгается на кухню из дворового царства,
и звезда-первопроходец пробует обходиться необходимым.
С учительской точностью она приклеивает марку
и дарует мне право отправки.

Та, которую я считала младенцем и которую охраняла,
как медведица, от требований моей любви,
лето следом за зимой, сейчас следом за сейчас, сейчас
я должна отправить её из этого мира.
Вокруг её постели поднимаются трубки, как воздушные корни,
и со стёршейся речью она обращает глаза древней голубизны
на бумагу и ручку и пишет воздушными буквами: «Позвольте мне, пожалуйста, уйти».

И я позволяю ей.

Песни последней волчицы

1

Во впадине ладони шевелится та волчица.
В лесах неолита вокруг кубка долины
мне выпало смягчить скалу её сердца,
растопить ледяной кулак, упёршийся в меня в то утро,
обнять её тонкое дантово лицо,
которое она воткнула в шрам любви,
погрузить моё лицо
в её спутанную, как судьба, шерсть,
пахнущую сжатой кукурузой —

она с кровоточащей раной в твоей руке,
а я никогда не бывающая совсем здоровой.
Мы обе остались позади. Так это началось.

2

Лес поцеловал меня холодными губами,
маленькие фиалочки, шнуровки, всё омыто слезами.
От объятия стволов секвойи я была зелёной, как мох,
извивалась, как водоросли, болтающиеся в водных бассейнах,
белой, как горицвет, чьи щёки тронула ледяная обида.

Жар? Издалека завывали исчезающие виды животных,
не в эту эпоху.
Ты не слышала? Даже динозавры
сожрали синий метеор с потрохами.
А ты думала —
ошибалась, —
подожди тыщу лет.
Я ждала.

3

А ты откуда?
С разорванного материка.
Из мира, в котором течёт дух,
рука об руку с праотцами.

Над шпилями башни развевается облако языков,
на которых никто не говорит:
я люблю тебя, дочь моя.

Папа! Он не поворачивается, исчезает
с морскими птицами, которые странствовали или утонули,
я бы его покинула от ярости,
если бы смерть меня не опередила.

4

Здесь Ближний Восток,
здесь ты поцелуешься со скорпионами и волчцами.
Откуда ты взяла лес? Это готическая волчица
поместила его у меня в животе, когда отступилась от онагра,
пойманного поводьями тьмы.

Спит рядом со мной ночами, краплёнными бессонницей,
из её дыхания шерсть одиночества вырастает на моей коже,
и всякий раскрывающийся черенок проращивает кровавые цветы,
лёгкие удары подслащают синеву артерий.

В окне — луна с лицом в синяках,
у нас в животах — созвездие лесных трав, шнурки инстинктов,
повязка доисторической человечьей раны,
которую вытатуировало на нас прошлое.

5

В полом хребте проходит нить голоса.
Я опасаюсь говорить, чтоб не обнаружилось,
что он остался в одиночестве, укрытый во рву существования.
Как ходулочник тянет одно крыло к земле,
чтоб защитить своё гнездо, притворяясь
раненым, он колеблется между сутью и сутью.

6

Ещё кровит пуля, которой я стреляла в себя.
В сердце тьмы между волокнами и соловьями пылает
доисторический зверь,
скрывающийся в логове моего я.