* * *а кто это в густом и жирном над головой пустых
деревьев как масло киновари ультрамарине оптический кунштюк или невидимые
птицы летательные контуры мгновенных как лодки синих
как беззвучных летит а вот и не летит
стоит на воздухе как нарисованный и не дыша пялится в сумерки и не моргает
* * *
какая ж музыка
кто сыплет там
и рыжим режет горизонт
вот-вот и мёртвые из пушек
куда тогда с разбитой лоджии всё что не вырвется
из глоток высвистишь
сухим как воздух обожжёшь
и в тучу пялишься коряв
недышащ и беспомощен сплюнь скользкие как слизь смерть лживых
на свету бормочущих в воде
свалявшиеся трупики
всю
мерзость хрупких конструкций вот может быть тогда
* * *
октябрьская погода как авторское кино
маленькой сумрачной европы
забившейся в самый угол скатившейся к самому краю
обрыва жгущей непрерывно шведские спички всхлипывающей
у покорёженной газовой трубы
торчащей откуда-то оттуда пялящейся куда-то туда а что она кому когда и почему в липкий щекочущийся как бы воздух
курится из отверстия гремучей рухляди но девочке
всё равно поднимает глаза на стелящийся по морю шелест
сплёвывает
то что наскоблит ужасно шуршащим во рту языком и опять
за своё
* * *
страна не слышала и никогда не смотрела
в мою сторону как будто ей стыдно не то за меня не то
за себя камешком в растоптанных сандалиях
был но и за то спасибо запах твоих подошв унесу с собой
дорогая
* * *
кто атомный реактор на лету
и тиснул воздух на морозе
какой-то там мальчишка и гермес
и улетучился и мчится обжигаясь сломя голову
и разгораясь в стратосфере
мелькнёт как будто пушкинским росчерком и за горизонтом
испарится а мы как дураки впросонках пялимся
и различить не можем
какое зарево в мозгу
что напоследок
* * *
что если единственные на свете в эту минуту
только эти трое
думают как бы сохранить хоть тень
того что было и то что осталось вот оно
прямо
перед ними на выжженной земле стоят прижавшись друг к другу
пялясь на трёхголовую
насмешливо растянувшуюся на нелепой глине
раскатывающейся внатяг трескающейся губой за сожжённый
солнцем взбесившийся горизонт
в то время как со спины
в дырявой ковбойской шляпе
к ним
приближается та самая
кто лишит мир последней надежды только потому что
ничего прекрасней он
не придумал
а всё что было в прежние времена
попросту забыл
так — как будто только спал и спал и спал
а всё что
бушевало шептало и билось о камни
не более чем грёзы мёртвой змеи
которой
только что переломили хребет
эти трое
таращащиеся на моментально высыхающий трупик влажный пока что
и то
только до тех пор как над чудовищной тенью не замаячит
четвёртая
похлопывая сухой истекающий
воздух
полями выкраденной из чумазого чемоданчика
шляпы реквизиторщика и она улыбается точно предвкушая
финальную сцену ненаписанного спагетти-вестерна единственное
что вспомнилось тут четверым под надвигающимся раскалённым адовым
оком
Талая вода
кульпажинова бежит фристайл по стокилометровой трассе от алматы до капшагая
зажмурив глаза
море бормочет она море помню там было в детстве
и очень много солнца
белые птицы задевали крылом лицо и кричали
отдай нам отдай её
но мама с папой не отдавали только было это очень давно бежит сломя голову совсем одна в седой от испарины олимпийке
не понимая зачем натянула
давно ей мала в югославском шкафу откопала
только встряхнула три раза
как учила бабуля в сумерках бани откуда распаренная выбегала сразу
на веранду с крашеным полом бежит продираясь в морозном воздухе не помнит зачем и куда
но век не разлепляет
иногда ей кажется она не одна а потом наоборот как будто кругом ядерная зима
то ей чудится шелест то лица коснётся вода
что за игры такие дивится то услышит чьи-то слова
самое время оцепенеть и скатиться с обочины
в притаившуюся на обледенелом ребре ойкумены канаву
на самом её острие кульпажинова никогда не бросает начатое на середине пути
потому и бежит забыв о еде и питье
день сменяет ночь сменяет день и так раз за разом по кругу
но остановиться уже невозможно
даже если упасть и уснуть на столетие или два
или это иллюзия и нету воды впереди как нет ничего кругом
и она вращает колёса в стрекочущей пустоте
в такой невесомости от которой захлёбывался александер иванныч физик
в школе как крепости девичьих слёз и причуд
ошеломляющей и неправдоподобной как ножки подруг в небывалых чулках
на заднем сиденье такси так и бежит и бежит и бежит кульпажинова в синем трико и пустой олимпийке
а почему пустой и почти невесомой
так что едва не взмывает над морозным шоссе где ни шороха по асфальту
ни тем более шелеста над ним и как будто бы машет кому-то а всё потому что шоссе никогда не заканчивается и все остаются на старте
и есть только выдох и вдох а только какой капшагай впереди и какое там море головой колотилось о волнорезы
как медуза из космоса когда там конаев давно в шашлычном висит пиджаке
Невозмутимые
сдуло дрон в вопящую бездну
всю ночь рычало и клацало над головой
и вот из мрака шерстистые с трубами вырвались и стали как
вкопанные
вплотную к мокрому от непогоды лицу
уставясь безглазыми мордами
языками скрежещут скребут копытами помертвевшую
от ужаса землю сухую как
содранная
земцами из заброшенных деревень
кожа
с приезжих с увядшей в прошлом десятилетии академической
славой
с крашенными в коралловый и бирюзовый сединами в самый отчаянный миг когда казалось лопнет
тугое небо и вытечет око
пучащееся
за плечом как корова в предсмертных схватках
под скрипящими от нетерпения скалами
мелькнул
ошалелый дрон мигая сигнальными визжа
от наслаждения вот кто упился классиками
вот кому нельзя было читать и курить
вот кого не стоило брать к затерянным и разрываемым
Париж, записанный впросонках на диктофон
кто бы таким же увидел
как занозу во времени которую сам и вонзил и не пытался вынуть
скачущим мускулистыми псами на задних лапах
на виду у смеющейся скользит в переулках в холщовой хламиде
обдирая её в лоскуты как кожу в заусенцы
на память о
таких невозможных и таких неизбежных
несмываемых
непобедимых ржавчиной сколько бы
ни прошло сам и скользил
в шатающихся отголосках
этих улиц и площадей
с драгоценной горчинкой в каждом
глотке
* * *
всегда есть только один пейзаж где особое расположение
оранжевых огоньков зловещего
отсвета
мягкой гряды уходящей под изнанку не то облаков не то светлых расплывающихся чернил
и едва уловимой гармонии встревоженных гор
или скорее иллюзии гор
заставляет скакать из стороны в сторону
по площади
в ту же самую минуту внезапно рушащегося города
держа в уме пронзительную мысль отыскать ручку и белый лист бумаги
или какой завалящий смартфон
чтобы записать это особенное расположение элементов
или хотя бы сделать снимок гибкого ребуса уходящей натуры предвещающего
то
что уже происходит — вот здесь и сейчас — на глазах толпы мечущейся от одной падающей стены к другой
посреди которой мечешься
и ты
толкая в плечо девушку со странно знакомым обрезом каштановых волос
отшатывающихся в испуге
то влево то вправо по едва различимой
шее
уберечь от летящих обломков которую становится вдруг важнее всего
в центре этой внезапной декорации кидаясь
из одного конца площади
в другой
осознавая в последнюю запомнившуюся секунду
что главная опасность
разверзается
— прямо сейчас — под ногами задравшей головы кверху толпы
* * *
и когда он всё же отволок матрас и одеяло с подушкой
из гостиной которую оккупировали пацаны из южных провинций
похоже
студенты колледжа фантастики и сравнительной антарктиды
в спальню где последние три года
бывал только днём и разве что
утром чтобы отдёрнуть шторы и распахнуть нахальный вид на двор
она чуть поморщась
приподняла голову и произнесла усмехнувшись
не знаю что и сказать дорогой но
ирония в том что
самым ценным в твоей жизни была встреча со мной и он не нашёлся что возразить и улыбнулся совсем как те
мальчишки
|
