* * *я знаю, что быть открытым геем на базаре Нивки — это быть смелым человеком.
быть открытым геем на базаре Нивки во время войны — это быть самым смелым человеком в мире. я не знаю, был ли ты геем, Алёша.
но у тебя были длинные крашеные волосы, лосины и забавные зелёные туфельки. я помню, как пришёл на базар Нивки, в самое гетто — в парикмахерскую, где меня всегда стригли бабищи до крови.
и ты был там. у тебя было кресло в дальнем углу.
и ты меня стриг. мне казалось, что ты меня стрижёшь долго и неумело, что ты, что я.
о, Аллах.
но то, что вышло в итоге, — это была самая прекрасная стрижка. я помню, как встретил тебя курящим возле парикмахерской — и ты разговаривал с другими парикмахершами.
я поклялся, что снова вернусь к тебе. О, Аллах, быть открытым геем на Нивках во время войны — мужество, подобное доисламским воинам, как Антара бну Шаддад, который с копьём на верблюде, совершенно голый кидался один на вражеское племя.
и я пришёл к тебе снова. ты сказал: в этот раз выйдет ещё лучше!
и ты вспомнил меня!
я сказал, что хочу — постричься у Алёши.
с какой же завистью смотрели на тебя другие парикмахерши.
я думал, тебе дали первое кресло.
но потом ты оказался на другом кресле. и тогда ты стал для меня ещё круче, ты не перебирал креслами, Алёша.
ни одного барбершопа на Нивках — район, свободный от лицемерия. героиновые наркоманы стоят в очереди у аптеки,
из ада Палыча — вываливаются в космос алкаши.
грузины дерут цены на овощи — ржавые ежи смотрят из кустов.
ни диснейленда тебе, ни гарри поттера, злой колдун Пари Матч отступил.
все видели твою улыбку, но я понял по твоему мужественному сосредоточенному лицу — как же сложно быть геем во время войны на Нивках. ты был как имбирный пряник на рождество в интернате для детей, больных сколиозом.
Аллах, чудеса твои иногда проявляются в самых неожиданных местах,
я клялся, клялся, что не буду стричься снова.
* * *
Нормально в Киеве мы жили, тогда в далёком 2023-м, зимой.
На девятый этаж носили воду,
Знакомились в подвалах с соседскими детьми, собаками и какими-то бабушками.
Ходили на базар Нивки за хлебом и пивом.
О, хлеб и пиво — основа человеческих отношений,
Из хлеба можно построить крепость.
Пивом можно наполнить ров вокруг неё.
Мы так ждали, что персы нам помогут боевыми слонами по десять на охрану завода Оболонь, Черниговского светлого, Рогань.
Но персы предали нас.
Больнее всего предательство от народа,
Чей язык, несмотря на его непопулярность,
Ты пустил в святыню Института филологии,
В жёлтый корпус,
Мы изучали фарси.
Но шахиды не разговаривали на фарси.
Они что-то нам пели о смерти пред рассветом, пред гибелью собственной, взрывами.
О, шахид. Ооо шахид!
Незавидна судьба твоя!
Летающий робот пустыни!
Названный во имя ислама, но отвергнутый Аллахом.
Аллах любит искренность и настоящую кровь.
О шахид. В зимней ночи Киева ты заблудился,
Средневековый исламский ангел.
Твоя гибель настала ещё до киевского ПВО.
Ты как эмарь от ислама — был создан, чтобы аккумулировать скорбь и печаль.
Не прятать слёзы.
Но по арабским новостям тебя не называли шахидом,
Тебя называли обычным беспилотником,
Всё равно как истинного эмаря бы называли
Просто чувствительным. Бесхарактерным.
Ты летел мимо моего дома. Ты летел в мой дом, будучи на службе не у пророка, но у православного чёрта.
И я слышал, как ты взрывался, и я вспоминал всех студентов Института филологии, жёлтый корпус.
Они учили фарси.
И лучший из них сразу после магистратуры
Устроился работать курьером
На мопеде.
* * *
1 Чинили с братом крышу, и забор чинили,
Всё починим: небо, улицу, асфальт, базар.
Я чиню цветок,
Я чиню лапку воробью!
Да пребудет Аллах с теми, кто убирает мусор,
Да пребудет Аллах с теми, кто стрижёт газон и ухаживает за парком Нивки.
Сирены так красиво поют — птицы ада,
после голубя и дятла — спасибо сиренам,
мы хлопаем и танцуем. Кто хоть раз услышит —
невозможно забыть, смотри, на заборе сидит
воробей — он храбрей, он всех нас храбрее,
это киевский воробей, сейчас с тобой здесь —
сейчас же и улетит, помни о нём,
истищгаду врагу несёт воробей в своих крошечных лапках —
правоверный пока что белгород курск воронеж бабах. 2 Пошли за хлебом — убили, пошли на шашлыки — убили,
Пошёл бабе купить цветы — прилетело, пошёл на хату
К бывшей полить цветы — а там, о боже, всё горит.
Куда ни пошёл бы ты — везде убили, ещё раз убили,
Но надо идти, пиво до четырёх.
Поднимают головы заводы великие — Оболонь и Черниговское
Снова в стекле, славься, Оболонь, слава Живчику яблочному,
Слава Черниговскому — спасибо, что живое.
Заебали, заебали, заебали — везде убили,
Возродилась душа в Швейцарии, Норвегии или Штатах —
А так хочется вернуться в Бучу, ремонтировать дом
И шутить шутку: Ирпень — столица деревень, ох.
Но знаешь, братан, эта киевская весна,
Когда вот-вот расцветёт на Нивках каштан,
На Берестейской пахнут абрикосы, мужики рыбачат и в озере видят
Смерть,
Перед смертью так важна стрижка — парикмахерши в салоне «Фея»
Стригут волосы на базаре Нивки — виски должны быть прямые.
Единственный оставшийся араб в Астаре зовёт на шаурму —
Священный месяц рамадан — куллю ам ва анта би хейр,
Ва анта би альф хейр, альхамду лилля — ты видел небо сегодня,
Я жду, я вглядываюсь в него — сегодня все тучи предатели, —
Что это летит, бабочка или ракета? 3 Летит волан, воздушная тревога — мы играем в бадминтон,
Пентаграмму на асфальте чертит моя дочь, прекрасна она,
Золотые кудри, и пентаграмма её пусть и несовершенна,
Но Сатана добр и любит мир, выебал рпц.
Когда чинишь крышу и забор, и жизнь — приходят соседи
И раздают советы — криво стелешь, принесу металла лист,
Смотришь на улицу через разбитое окно, и оно теперь краше целого,
Как Тайсон после Леннокса сказал. 4 Глаза кассирш, глаза проводниц, глаза таксистов —
Так блестят, тэрэо, бетонные плиты, ежи — бородатым ангелам
С калашами улыбаются дети, славься, Киевхлеб — украинский,
Потом начинается дождь, тюльпан в саду цветёт —
Из леса сын принёс российский череп — пробовали в нём кашу варить,
Хотели ввинтить в него лампочку, посадить в него орхидею,
Может, это лоток для кота, или что такое, череп российский?
Для чего? Может, мусорное ведро или кастрюля?
Не нашли ему применения — иван-дурак спал на печи,
Сказка закончилась, быль пошла: иван-дурак спит на ракете,
И ракета летит, иван говорит: ооох, почему ты не хочешь мой
Ковёр, пельменю и фотографию деда на палке, ну почему? 5 Наша кошка греет на солнце брюхо,
Моя любовница делает из одуванчиков венок,
Тётя Лена продаёт сало на базаре Нивки намного дороже,
Грузины теперь не пекут лаваш — пошли на фронт,
К военкомату приходят киевские мужчины — и киевские мужчины
Молчаливы, они друг другу вась-вась,
Цыгане одиноким старикам развозят продукты,
Едет старая бэха с продырявленной крышей по Саратовской —
Мой лысый одноклассник за рулём сказал —
Если не варим больше ежи, то начинаем варить борщ,
Свечи каштанов вот-вот раскроются,
Прекрасна алкоголичка с Оболонь джин-тоником на аллее. 6 Прекрасны подростки на скейтах — под сирены мчат,
Так красиво матерятся, возле базы Динамо пьют кофе из автомата,
Делают чёрную магию молодости,
Мы здесь, мы на Нивках с Сатаной на вы,
В секретный магазин на Яме завезли Корифей, Микулин и Бердичев в стекле,
Продавщица сказала: я как раз поставила охлаждаться, ребята,
Ведь нет ничего лучше, чем выпить бутылочку холодного пива
В парке, когда солнце, тепло и утки.
Утки! Спроси у утки, когда закончится война, и она ответит:
Кря-кря.
На двое суток приехал солдат Леонид с фронта,
Чисто немного расслабиться, пожарить мясо,
Он молчалив и совсем не пьёт,
Все полезли с расспросами: ну, как там, Леонид, сдюжим?
Леонид отвечает:
Братья, слава Сатане, химический голубь расправляет крылья,
Сделайте громче музыку, ракеты летят,
Возле костра слушаем Территорию А, Зиброва и Поплавского,
Так тепло и уютно, дочь из дома вынесла книгу Лавея,
Жена говорит: Анечка, почитай нам вслух.
* * *
В институте я читал доисламского поэта в оригинале.
Его звали Имру аль-Кейс, он написал поэму.
В поэме он рассказал про свою несчастную любовь
С девушкой из вражеского племени,
Это доисламская история про то,
Как чокнутые тесть, тёща и все родственники
Не давали людям нормальной жизни. Были против любви. Имру аль-Кейс описал, как однажды он ехал на верблюде
По пустыне и оказался в том самом месте, где стоял
Лагерь его возлюбленной пару лет назад.
Он увидел вбитые колышки от палаток, он описал
Сухие экскременты верблюдов, что увезли его любовь ДАЛЕКО-ДАЛЕКО... В институте я думал, какая дурость,
Ты же мужик, у тебя длинноногий верблюд, меч, копьё!
Подбери сопли!
Ты самый великий поэт доисламской современности, КАМОН!
Найди другую бабу, много баб.
Но спустя много лет я проходил по Подолу
И увидел летнюю веранду кафе, где мы с тобой пили пиво,
И увидел колышки от палаток,
И я понял тебя, Имру аль-Кейс, я понял тебя...
Понял, наконец.
* * *
После смерти всех собирают в старом «Хлебном»,
который давно снесли.
В ад никто не попадёт — это всё сказки,
ангелы за прилавком с батонами и калачами спрашивают:
КЕМ ТЫ ХОЧЕШЬ БЫТЬ В СЛЕДУЮЩЕЙ ЖИЗНИ? Мёртвый дедушка сказал: хочу быть крокодилом,
мёртвая девочка сказала: хочу быть арбузом,
мёртвая женщина сказала: хочу быть красивой женщиной.
В длинной очереди за хлебом есть время подумать.
Ангел дал мне половину бородинского. Я ответил, что хочу быть чайным грибом,
на вид, может, и не самым красивым организмом в мире,
но лежишь себе в банке, растёшь, в тумбочке, темноте,
каждый день про тебя думают:
как он там, мой чайный гриб?
* * *
смуглые мужчины на длинноногих верблюдах
перед рассветом заходят в город.
ржавые танки, скелеты, у разрушенной церкви
на кресте спят коты. верблюд Арду Сеййид Мухлис нюхает рябину.
верблюд Муртазик Абу Рабит суёт морду в разбитую витрину
гастронома Лэсык.
верблюд Жаббар Канаан везёт старейшину племени,
поэтому смотрит только вдаль. у Пузатой Хаты на Бессарабке, где окна пусты, черны,
устроили привал.
нехитрый завтрак затеяли,
на костре разогрели лепёшки, запах зейтуна
— родная Палестина, четыре апельсины и вяленый ляхм дажаж. копья, мечи сложили в тени каштана —
о, несущий смерть, Шайтан, о, дарующий жизнь Аллах,
после долгого пути немного передохнуть —
что мне пустыня Аравии, что мне мощённая камнем Театральная,
о, великая киевская перепичка — единственный оазис,
что работал в Киеве во время прилётов по центру,
пусть ты жирная, и страшная, —
но такая горячая и родная. смуглые мужчины молча едят лаваш, ляхм дажаж,
макают еду в зейт зейтун — здесь ранее жили люди, но все люди убежали
или умерли.
тут взорвался самый страшный ифрит.
и надо быть осторожным — в развалинах всё ещё много
ифритов, канабилей и бабах. Абу Хамад гладит верблюда по морде и говорит:
здесь жили киевляне. здесь они были.
видишь, на асфальте следы от колышков пивной палатки,
киевляне пили пиво, как и мы, а значит, надо уважительно относиться к их культуре. о, Аллах. как жаль, что мы опоздали.
* * *
Ясер Абу Марйам ну никак не подходил на роль богатого и успешного персонажа. При первом взгляде — он был персонажем комическим. Он был толстым, с огромным пузом. Он был лысым, при этом волосы росли по бокам, и он их прилежно зачёсывал маленькой позолоченной расчёской. Он носил очки и несколько пачек Мальборо. Он обожал курить красное Мальборо. Он был египтянином, либо же очень умело подражал египетскому диалекту. Где-то в Житомирской области у него было трое детей. Где-то в Хмельницкой области у него было двое сыновей. И ещё много. Все его дети от разных жён были разбросаны по областям истерзанной, измученной Украины. Сам же он, чтобы прокормить своё племя, перебрался в Киев. И мы сидели на работе под ракетами, шахидами и конфетами Рошен, которые Ясер набирал в магазине на Бессарабке, на углу Крещатика. Мы росли не по часам, но по минутам. Ясер носил одежду куда меньше размером своего великого египетского тела. И он носил белые футболки.
Мятые. Какие-нибудь. Часто можно было увидеть его смуглое волосатое пузо.
Тут нагнулся — и шовчик на джинсах разошёлся — ничего страшного. Что мне нравилось в Ясере Абу Марйам — он не врал, но придумывал. Он был писателем, который не написал ни одного предложения.
Он был, как и подобает арабскому мужчине, устным писателем. И он никогда не переживал, не беспокоился. Конечно, если у него не заканчивалось его красное Мальборо и если не разряжались наушники. К смерти он относился — как к голубиному помёту. Иногда он заходил на балкон во время тревоги и говорил —
мы все умрём. А в небе над нашими головами Cатана запускал один из самых своих зловещих адских салютов. Ракеты, ракеты летали туда-сюда. Потом приближался гул сотни газонокосилок. Ясер говорил, что персы — это такой народ, как если бы ты хотел поесть в ресторане, но денег у тебя хватило только на говно. Иногда я не понимал его метафор. Ясер всегда улыбался, он любил чесать пузо и любил курить.
Он любил поесть. А ещё каждое своё предложение он начинал так: клянусь, что говорю правду, прямо сейчас я держу руку на голове своей любимой дочери Марйам и клянусь её жизнью, верь мне! И он клал руку на воображаемую голову десятилетней Марйам. Он был невозмутимым человеком. И совсем не пил виски, но выглядел так, как будто пил виски втайне от Аллаха. О, Аллах. Твои последователи иногда смущали меня своей ложью, твои последователи иногда смущали меня своей правдивостью. Весной, когда Киев только-только учился отбиваться, Ясер пошёл за едой,
я же пошёл на подвал, потому что было слишком громко, и тревожно. Ничто так не тревожно, как звонки малознакомых тебе людей из Западной, или из Берлина, — прошу, сейчас всё будет серьёзно, береги себя. Конечно! Неизвестная женщина позвонила мне в мессенджере по Фейсбуку и строго сказала: а ну бегом в убежище! пока не пойдёшь — я не знаю, что сделаю! Я зашёл в её профиль — женщина развелась с мужем из Харькова и активно искала фотографа из Бельгии для своих каких-то творческих идей. После обеда, после окончания атаки — Ясер Абу Марйам вернулся ещё толще. Майка стала ему совсем не по размеру.
Более того, на майке было красное пятно. Огромное кровавое пятно. Но Ясер улыбался. Его маленькие глазки были такими хитрыми в золотой оправе. Я ел хот-дог! — сказал он. — Представляешь, и всё это вылилось мне на майку!
Домой уже ехать не буду. И так он до конца дня проходил с этим пятном. Не обращая внимания ни на кого. Он ходил по офису. Курил красное Мальборо. Он умел важно курить. Так держать сигарету по-особенному.
Рядом с ним — я чувствовал себя в безопасности. А потом он исчез. И от него остались только наушники и пачка сигарет. И мы все исчезли, и память о нас — возможно, будет только в этой кириллице. Однажды, несколько месяцев спустя, я написал ему в Вотсапе и спросил, что случилось. Он ответил:
— Я стал автобусом. В смысле, — спросил я. Да-да, я стал автобусом, сейчас некогда говорить. Потом. Потом!
* * *
Каждую пятницу по вечерам мы собирались в подземелье заброшенного завода на Шулявке.
Нас было более десяти тысяч человек.
Вечер начинался с переклички.
На сцене двенадцатилетняя девочка кричала:
— Плоскоземельники здесь?!
И плоскоземельники поднимали свои красные флаги с плоской землёй.
— Антиваксеры здесь?!
Антиваксеры поднимали свои чёрные флаги с перечёркнутым шприцем.
— Фронт борьбы с рептилоидами?!
Фронт борьбы поднимал зелёные знамёна с Георгием Победоносцем.
Девочка кричала в микрофон:
— Чего вы молчите?! Я вас не слыыыышууу! Я не вижу ваших руууук!!! Это был золотой декабрь нашей жизни. В Киеве шёл то ли дождь, то ли снег, то ли кара господня на нас обрушилась с неба. Мы находились на пороге вечности. Проезд в метро подняли до 1000 гривен за одну поездку, мы оформляли загранпаспорта своим близким, чтобы эвакуировать их в Житомир, когда пьяный Ваня верхом на медведе с балалайкой вопьётся клыками в тело нашего чернозёма.
К посольству США согнали танки, все украинские макдональдсы и инглиш-скулы для детей.
Выли сирены ПВО.
Мы готовились войти в состав Республики Ад. Древние дубы из берестейского леса стояли меж колонн коренных киевлян и монахами Троещины.
Древние дубы подтвердили, что готовы к атаке на посольство Штатов по первому же приказу. — Я вас не слышу! — кричала девочка со сцены.
И мы подали голоса.
Это был гул. Это был призыв к войне. Я тогда стоял с Фронтом борьбы с рептилоидами, но когда представительница тайного посольства Северной Кореи начала разносить печенье — я пошёл по всем рядам.
Мы влюбились в представительницу тайного посольства Северной Кореи. Мы несли её на руках. Она была чудо как хороша — в короткой юбке, худая, она в совершенстве владела арабским языком и привлекла инвестиции шейхов из Саудовской Аравии и Эмиратов, и секретного Эмирата Шайтана, что находился на границе Ирака и Приднестровья. Отдельной колонной в подземелье прошествовали фанаты футбольного клуба Шериф. И мы их приветствовали. Девочка на сцене повязала на шею жёлто-чёрный флаг Шерифа. Я гулял по рядам. От плоскоземельников до антиваксеров, от антиваксеров до сторонников свободного Курдистана. Палестинцы жарили кебаб и наливали арак. Это был прекрасный вечер, после полуночи началось выступление покойного алеппского мутриба Адиба Аддеиха, и он играл на уде, и он пел, и мы подпевали, все: — О, ночь, ты холодна, но я проеду тебя на своём верном верблюде, через бесконечную пустыню глупости и ненависти, я более не боюсь, ибо не одинок.
|
