* * *заяц с санитарными глазами,
волк с неповоротливым лицом
бегают бессменно круг за кругом,
лёгкими затравленно звеня. — видишь, как заветная лопата
входит в подставляемую жизнь? — вижу. ну а дьявол? где же дьявол?
он же должен вечно зеленеть?
— загляни в готовые детали —
вдруг его засунули туда? — вдруг война придёт, а мы устали?
— вдруг война уйдёт, а мы — орда?
* * *
как хрипеть на последней войне
о последней волне благодати,
по которой летели ко мне
обещанья любить и страдати? как отвлечься от нежности скул
выпускницы твоей, петришуле,
language school, формализм, language school
через слово вещающей всуе? пётр присунул, но даже такой,
как сказал александр до ухода,
ты должна быть забыта — с тоской
по ненужному времени года. преврати меня в пар — оправдать
этих пар череду, перерывы,
освещенья в тумане нарывы, обещанья любить и страдать.
* * *
1.десять суток уже мы не ходим по верхней дороге
там по чётным часам вырываются из-под земли
гниловатые дети как будто из старого гипса
на забытый блокпост буроватыми смотрят глазами
собирают червей и едят видно голодно там
где по слухам живут как у нас но оттуда никто 2.отвернувшись от солнца он начал темнеть на глазах
и вращая меж пальцев брелок зажиганья мы видим
как меняется форма надкрылий мандибул длина
как смолкает ревун и раскрыв парашюты подмышек
он планирует медленно на подвернувшийся луг
и железные зубы скрипят и скрипят не стираясь
[структуры]
1.морщины на коже
похожие
на трещины
в пересохшей глине сохранённый
и пересохранённый
файл
с неверными результатами неуместность
любимой цитаты
«искусственный снег
на бумажных цветах» многоуровневая развязка
на фоне слепящего неба
под которой
на фоне стройки
железнодорожная станция
в стиле хайтек
час до поезда
агавы в ряд
и ни глотка воды с одной стороны
то что должно быть
с другой стороны — а с другой
лезвия
ногтей из акрила
ресницы
длиной в день субботний
и если бы
не спазменный очерк лодыжек цабар
танцующий
сарабанду соль
выступает соль (станция ha-мифрац) 2.умела вязать
неразвязываемые
узлы
одним движением
пальцев непроизносимые
сочетания звуков
произносила
одним движением
языка пользуясь
обоими
умениями
делала чётки
из бечевы каждый раз
придумав
многоочитый образ
многоступенчатый троп
звук непростой
завязывала
узел свободного места
становилось
всё меньше воздух слов
истончался доживём ли
до нового бедного
до лежанья в тени
до обиранья
с лица земли
проступающих
из её пор
земляных червей (станция бат-галим)
* * *
свистнет ещё, услышишь, и там, где расслаивается свет
от краснокирпичного — напрямик через ледяной — к лубяному,
выйдут, почти что совершенны, хотя их и не исполнишь тут
в передвижных кукольных театрах, вращающихся в поту
сельскохозяйственных поселений, равно и в благочестивых
посёлках близ разделительной черты, этих пасеках неба —
впрочем, и в тех, на которые ежевечерне смотрят они
через щели прицелов, и те на них смотрят ответно
через такие же, тоже нельзя показать — странное
сближение, ну хоть вагнера там порой можно исполнить,
даже желанно: один их великий шейх всё ездил
во время войны встречаться с бесноватым адольфом —
забавно, что «бесноватый» — тоже пропагандистский штамп
своего времени, это был риторический ход, нагнетаемая
истерика; в тот год был сильный мороз, и из лесу вышли
разные существа, ну и он среди них, и сразу направился
к поселеньям ишува, а некоторые утверждают, что к лагерям беженцев, но какие
там беженцы, до них ещё без малого четверть века,
впрочем, нашим детям и вашим уже фактически всё равно,
ваши-то вообще даже слова ишув не знают, и он направился,
странно скорчившись, будто прижимая что-то к животу, и при этом там — знаешь — звучала
увертюра к лоэнгрину в исполнении
большого симфонического оркестра баварского радио и телевидения, и они должны были выбирать:
те, которые играли на уде и на дарбуках, сначала было рванули
к тем — из краснокирпичных, ледяных, лубяных, потому что понятно —
у них тоже струнные и этнические ударные, но быстро
сообразили — и побежали к баварцам, а уж скрипачам и альтистам поневоле осталось
сгрудиться в кучку, довольно жалкую кучку возле тех трёх,
и вышедший, серый, со свалявшейся шерстью, странно развернулся,
уже почти в полёте, и под общий выдох внезапно
упала краснокирпичная, чего мало кто ожидал, даже не охнув,
немного дольше продержалась ледяная, потому что лёд
проницаем хотя бы оптически, и световая волна не могла её повалить, и лишь лубяная
так и стоит до сих пор на том поле, на холодном ветру, на нестерпимом
сквозняке, в неё возят в защитных костюмах, у которых кевлар — это
только внутренний слой, о наружных мы умолчим,
специальные делегации с третьим допуском к центру,
где стоит временна́я игла, где расслаивается свет.
* * *
когда они на том конце залива
по очереди — дима-маша-дима —
мне пишут это вязкое письмо
о том как долго разбирались в чувствах
как занимались поиском корней
(почти чуковский) ездили в чайковский
нет то есть в воткинск
длинные отсылки
и метатекст любимый метатекст
и представляли
я сижу с метаксой
и с таксой (погулять сосед просил)
и вязну вязну опоздав на лето
на жизнь на метафизику на всю
непрожитую глубину начал
и серую банальность завершений
и чувствую как будто это шейминг
как будто верхневолжский гуру шеллинг
танцует в кабинете у врача
письмо идёт прихрамывая
в нём
нет запятых абзацев нет конца
семь сорок пять уже написан зебальд
слепая ящерица новой прозы
сидит на камне греясь
ни о чём
не думая вернее развивая
развёртывая мысль самой собою
отбрасывая тень свою как хвост
и продолжая жить уже без тени
и да мне это нравится и да
я не ищу уже как делал раньше
сургуч конверт и визу главпочтамта
и в воздухе жужжит какой-то дрон
бог знает наш иль вражеский лазутчик
и где-то на другом конце залива
сквозь смерть и воду проступают буквы
которые соединяют нас
|
