*#Перемещённыелица #Замоихлюбимых Я менял города я менял имена Но ничто не меняло меня Я кордон проходил с погранцами курил Ничего никогда не имело меня И окурок я в урну конечно бросал А совсем не в какой океан И ужасно, отчаянно ссал И в носках на скамейку вставал И с помятым лицом выходил на допрос И рыдал, если били меня Тут ничто и никто бы не стоило слёз Только жалко таких же, как я, из крестьян В белом венчике, суко, из роз Был бы я бы другой, то сюда б ни ногой. Я смотрел бы на этот концерт Свысока, как король Но смотрю я как воин и смерд Им обоим пахать и пахать. Королева в изгнании, ты говорил, повстречав меня раньше (служанку) в кафе. Там пальто моё чёрное, блеск неприемлемых крыл, сапоги до колен, галифе. За спиною обрушится всё, что горит и плывёт Не шепчи мне иврит, не диктуй мне Коран, не читай мне Псалтырь Не высаживай мозг до утра Только розы и йод, только старый вокзал, на котором отлично поют и орут Но ещё не пора Не рассвет Начинает стихать Посмотрел свою жизнь — и с начала начать И не то чтобы да, и не то чтобы нет На параде планет Да и некуда ставить печать Упакуй мою мысль Забери мою страсть Как и всё, что тут некогда класть В чемодан Вы хотели Майдан? Так вам будет Майдан, где ни пёрднуть, ни сесть Ты меня хоронил. Города из чернил. Ты меня прикрывал Я менял имена, я следы убирал И меня не спасти Из сожжённых костей собери Всё, что я бы хотел У фонтана в районе шести Не надейся не верь никогда не проси как велели нам лодки зэка Поддержи меня, Матерь холодных морей, Твоего боевого живаго зверка Май 2021
*
Дождь в этой столице, одном из великих, но небрежно оформленных городов Восточной Европы Я курю на ступеньках гостиницы, смотрю на лужи, пинаю пепел Прочтены биографии Гектора и Ахилла, любовные письма мёртвых поэтов и их адресаток, художниц и философок ХХ века. Это были горячие и холодные мужчины и женщины, бившиеся за свободу, дико крутые. Их пепел, далее мы по тексту следим отчёты сестры и братца их ледяную блядь огненную воду Никто не пой за меня. Сам пойди сходи этой речкой, там камни, течение, слишком быстрое, практически смертельное для человека Дождь в одной из столиц Восточной Европы, холодный дождь. Куплено чёрное платье Армани и белые трусы за копейки, в которых сейчас моя жопа сидит на стуле. Во дворе завтра примерно в семь утра будут биться коты и собаки, и дворники включат телек, где транслируется канал Звезда. Эта советская интонация старых фильмов входит мне в уши два месяца, как я сплю по утрам, сова, и будет входить, пока не придёт зима, и эти добрые люди не закроют лавку воображаемого эфира. Много тут ваты-лайт, как, впрочем, и в Бухаресте, где молодой водитель с аэропорта успел сказать нам с чешским партнёром по фестивалю: я хотел бы нового Чаушеску. Мы с чехом спросили: ты точно такое помнишь? Он ответил: родители знают, и я им верю. Чудь, меря и весь. Отженись от меня, Ultima Thule. Я хочу добровольных союзов, а не силового захвата Но тут я одна, никто, и ни с кем не вместе В этой столице военная репетиция для парада, перекрыты проспекты. Дождь идёт, как спасение местной секты. Я ничему не рада. В этой столице анальный и групповой незащищённый секс, алкоголь и наркотики, все в ней чудовищно уязвимы, как в любой восточной столице Европы после её распада. Молодые сходят с ума от страсти, адреналина, военной травмы, восточные переселенцы. Что ещё ждать от грядущей осени, её барочного великолепья. Набираю воздуха в лёгкие Слушаю дождь, жара наконец уходит Север рулит, хоть и не победит, но на время он точно рулит 30 мая — 24 августа 2021
*
Мир причиняет вред
Мил человек,
Мы закрываем тред
Я твой навек
Любит меня, думает обо мне, молится за чужих. Свет во окне, на войне зажиг, чистый огонь во тьме. Мир причиняет вред, но не сообщит. Мир означает труд Война так скорее лень Глупость великий грех Один из главнейших трёх Я не могу терпеть, не могу стерпеть Мне тут костюм морщи́т и жмёт Весь довоенный лён Его ещё мирный крой Если бы ты был тут, был бы ты мне герой. Короли складывают колоду, посмотрим на них, король. Троя горит, дайте мне огнемёт Лучшее, что мы можем сделать, как правило, не у людей Мы ничем не владели И ты теперь не владей. Если бы я был туп, Был бы я чей-то раб. Что говорит генштаб? Нам похуй, что говорит генштаб. Мир означает сон, означает связь, веселящий газ. Младшие смотрят на нас. Если бы я был сам, я бы себя убил. Если я как они, не смогу, не могу. Смотрю следы на снегу, как один говорил. Январь, январь, дорогой январь, на всех не хватит снега и льда, как утверждал другой. Мир причиняет войну не ебу его не ебу Воля моя была б, я б сюда ни ногой Я сюда не зашла б (Отпевание в 11.00 в храме Покрова Богородицы ул. Нижняя Красносельская д. 12 стр. 1) Смть я листаю как календарь Во дворе вода глубока в копытцах, нет смысла туда смотреть, отпели всех без меня Спишь ты или не спишь оно перестало меня терзать как бронетехника на пути в Ростов, как утраченные отели в чужих краях Календарь-ковид, и любая см-ть не пугает более ямщика Он поёт, замерзая, опять поёт. Суко, он, тварь, поёт, хотя бы мог бы повеситься в этот раз Заткнуться и подождать Мы тут не выбираем волю, она и сама за нас. Здравствуй, Ростовский иконостас, узел моей родни, Крым и Кавказ, офицеры Второй мировой, делавшие страну, воевавшие за неё. Сбегавшие от сталинских говнюков, служившие Жукову. Ох, как собирались они за столом, под рюмку и преферанс. Ржали над Брежневым. Эта антропология не поздний извод совков с их фантомами старой империи и фаворитом по имени Берия. У моих на груди ордена, медали, на семейные вечеринки не надевали. Оставляли в не упоминаемом для детей Горе русское луково Я не хочу их призраки трогать по Украине, мои южнорусские полукровки. Лгали админам, что мы тут крестьяне из русского центра, есть документы. Юг Воронежской области, в семейном архиве тридцатых о браке бумаги на мове. Там полуложь о жене-крестьянке, семья была довольно богата. Прадед Иван, выходец из Сибири, глава клана, отец Клавдии, сестры деда, сообразил, как следует отвечать на запросы, посоветовал зятю. Знаю, что бы они сказали по русской власти сегодня. Когда говорят, что «деды воевали», шерсть моя дыбом. Я, иноагентка, в бешенстве: это мои деды воевали. Митрофана, отца Бориса, мужа бабы Клавы, расстреляли в Евпатории в 42-м. Он был корректором местной газеты, скрывал партизан. Его соседка потом написала тётке: увели по доносу. Когда я была ребёнком, меня возили к памятнику, где выбито его имя. Старшие ездили в Крым дикарями большой компанией, там я научилась плавать. Это был странный восточный город, не похожий на среднерусский стёртый серый, где я жила, яркое воздушное место. Мне было семь лет, меня ввели в огромный православный собор с чёрным светом, на службу, не объясняя, что происходит. Взрослые ни о чём не предупредили. Я испугалась так, что потом надолго боялась церкви. Ритуалы Пасхи в семье мне казались чем-то нелепым. Мы с отцом спали на надувных матрацах на вокзале в Симферополе, длинная пересадка, он надувал эти пляжные матрацы. Все они молчали о себе, суко, оставляли детей в скрытой зоне. Только в последние годы, перед смертью, какая-то часть правды, компромиссов и страхов их жизни, стала доступна младшим. Какое же это горе, какое длинное мощное горе. Ложь поколений, смерть от наркотиков внучки тётки Ложь об её исчезновении. Её сын девяти лет уверен, что мать уехала по работе, увлечён играми патриотов, наряжается в военные костюмы на государственных детских праздниках. Моя тётка, его прабабка, обожает Сталина и доктора Мясникова. Я люблю её и никогда не покину За всё, что она сделала для меня, когда мой отец от меня отрёкся, как во вдовстве женился. Мы помирились за год до его смерти. Русские будут прокляты, пока не сумеют сказать свою адскую правду. Страшно ли мне это говорить? Да, откровенно — очень. В целом уже давно ничего не страшно. Страшно мне было, когда зелёные человечки и покупатели военторга заходили новыми господами в города, которые мерцают как звёзды в моей длинной памяти взрослого человека, унижая и уничтожая мою детскую память. Страшно мне и сейчас, когда в Воронеже и Ростове скапливаются войска, готовые к переходу границы Но и это мне не так уже страшно, пацаны разберутся Демоны вертят блюдца, на плахе сидят синицы Что я могу тут сделать и чем ответить Посылать до своих лекарства и книги Cтоять на вокзале и быть со всеми Вы тут меня не звали Да и я не готова Была бы я мальчик, хуй мой на полшестого Главное, ты со мною, стояк неважен Я как и ты уверен в исходе сюжета Арджуны и Кришны Ты как и я отважен Если мы сдохнем, то в честной битве, в прямой борьбе Думаю о товарищах Но главное о тебе Как расцветают в твоём квартале дикие вишни Как ты пойдёшь гулять по кварталу. Походи хорошо. Как я суко устала. Тихо прошу покровителей дать нам сил Завтра отвечу на всё о чём не спрашивал не спросил Ноябрь 2021 — январь 2022, Киев
*
#Лисистратапишет #Валерик Идёт Голем ногами глинными длинными Проваливаясь по колени Полями минными И мины мнёт как раковины И взрывы слух его не оглушают А только демоническое пенье Даёт ему ритмический рисунок шага и спросонок он думает: где важная бумага? Безумье и отвага Неразрушимость в старом мире тленья Увага, пацаны, увага, тревога всем постам воздушным и земным Пошлите смс начальству и родным Голем идёт и мёртвых поднимает И топчет как слониха в ярости ростки предательства и глупости и старости ментальной Пинком он опрокидывает системы ПВО и звон кандальный и медальный Визжит зарезанный как поросёнок Ни холотроп, ни ада торжество. Страны́ (одно) холодное дыханье Не достигает больше в сердце ничего О, йоп Когда я был с тобой. Когда ты сохранил и самиздат-архив, и ёбнутый винил, библиотеку деда, письма мёртвой матери Надменные сухие комментарии Курортные открытки, недобитки Карусели в Пратере О демоны любви, о чокнутые парии, читатели газет, войны свидетели. Я ставлю на кон жизнь свою, и мне там хуй на ны. Огонь на станциях горит о мёртвом петеле Его передают в степи как знак восстания. И капитаны поднимают флаги, читают старые забытые бумаги и помнят опыт свой сопротивления. На Ставку и генштаб давно забили Мы сами можем это рокабилли Учитывая все потери поколения, мы лучшие из нас. Идёт Телем говном некопаный И воины врастают по́ уши Когда б я был один, то был бы в ясности Но я с тобой до самой смерти, матушка, и мой отец, и дело осложняется Простым людским товариществом Когда б я был один, то см-ть мне частности. Я не держался никогда за дерево, за землю и металл. Одни огонь, вода мне были братьями. Мои доспехи делаются платьями, в которых ты меня когда-то обнимал, не помня зла. Как Лермонтов писал подружке в студию столичную: мы можем обсудить тут наше личное, но речка Валери́к меж нами пролегла. К оружию, звезда моя, к орудию Не люди я. Господь, не Ты и здесь не люди я. Могла бы больше, только не смогла. Апрель 2021
Автобус Одесса-Москва
В полях под снегом и дождём, когда мы никого не ждём, и каждый хер Тобой сейчас руководит, куда поссать и где пройти Наружу паспорта́ Два километра с багажом В полях под снегом — и дожжём, иначе я не та. Иначе ты не ты, не тот, и ход не с той ноги. Зажми зубами проводок, герой театра.док. Не надо сердить погранцов, не зли собак, не ссы, в буквальном смысле не поссать, не пей не ешь не спорь. А просто тупо изучи их выраженья лиц, их откровенные слова, что вы тут не для них. Зачем вы ездите сейчас, когда война и хуйнана, с обеих тут сторон. Мы беженцы в том мире мер, в котором мелкий офицер старухе говорит: у вас просрочен документ, и родственники нам должны сейчас его прислать. Я обожаю стиль своей возлюбленной страны, где не дают поссать. Водитель помогает ей, вотсап работает, ну, блядь. Водила просто молодец, потом на нас орал, дал выпить кофе и в сортир, и вовремя дошёл. Мне дорог этот странный мир, мой дивный новый мир Когда с народом в эту ночь тащу его узлы, кому-то там звоню, чтоб помогли пройти Гражданке двух соседних стран, которая везёт икон с Одессы до Москвы. Она стара, почти слепа, но выбирает наугад, кто в памперсах её Ей перетащит, провезёт её волшебный груз. Смотрю, с утра нашла такси, такая женщина не пропадёт. Нет, никогда мне не разъять волшебных этих уз. Октябрь 2021, Киев-Москва
*
#ТрояЛисистрата #Харьков Чёртова кукла я бывший доктор Бывших в такой профессии не бывает Вспоминаю мятежный Харьков четырнадцатого в апреле, Господь наливает. Взяли ОГА, открыли ворота. Сталинская архитектура, такие ворота не пробить средневековым тараном, можно только предательством взять такие ворота. Мощная архитектура конструктивизма, пространство, воздух, небо, брусчатка. Утром толпа на площади, приехал Доний. Подходит взрослый мужик, говорит, я следак из убоя, начальник отдела, год на пенсии. Подошёл к своим молодым, кто рулит, говорю: мужики, это точно не наши. Мы что, будем просто смотреть на то, как администрацию взяли, на то, как дерутся в городе стенка на стенку, как парни в хорошей одежде с бейсбольными битами бьют наших девчонок? Пару я бы задержал точно, они били человека до крови, повалили на землю. Беззаконие, я говорю им, парни, надо бы нам по уму порешать это дело. А молодые мне говорят: иди, Петрович, вали отсюда. Старый ты стал, ничего не соображаешь. Пойди поешь супа со своею старухой. Правильные дела у нас происходят. Потом поймёшь и признаешь. Пенсионер ты, без тебя порешаем, нам лучше видно. Доний выслушал старика и уехал. Наутро приехал Аваков, поменял ментов Харькова на ментов Чернигова, администрацию освободили. И второго старика помню. Когда бегала через вполне обширную, по европейским меркам великую площадь Вместе с людьми, спасавшимися от побоев, хорошо я тогда ещё бегала, хотя школьный кросс обычно сдавала плохо, и в тот раз правый голеностоп подвернула. Прижалась жопой, прямо крестцом, к стене дома. Если стоять спиной к Харьковской ОГА, это будет слева. И старик говорит: детка, становись сюда, я тебя прикрою, не бойся. Ты говоришь, как у нас не надо, мы понимаем, что ты чужая, ты говоришь по-московски. Эти дела тут мутят не наши, мы узнаём по акценту. Тут западенцы мутят, тут их два раза били. Ты приехала в гости случайно здесь оказалась, уходи направо, пока коридор свободен. Я послушалась этого дядьку и ушла по указанному коридору. Я ходила между двумя людскими Стенами два или три дня, смотрела На холодных чужих парней в спортивных костюмах и дорогих кроссовках, с битами, они стояли такой чёткой линией на улице возле ОГА, названия улицы я не помню. Странно, там можно было свободно ходить между двумя человеческими народами, пророссийским и украинским, по текстуре и массе они были примерно одним и тем же. Я не знала, что будет. Я снимала вспышки гранат, чтобы передать в редакцию карточки и картинки, быстро писала отчёты. Не успела на бийку на Рымарской, когда поехала срочно, там валялись чужие вещи, и менты говорили: идите отсюда, женщина, это не ваше дело. Смотрела на городских сумасшедших, похожих на южнорусских, на моих воронежских ебанатов, своих и чужих в городе я отчётливо различаю, на провокаторов и шпионов. Что я могу рассказать о Трое, кроме записи этой в мозгу, что я могу рассказать о городе, который мне бесконечно дорог? О лучших девочках и мужчинах, которые навсегда в моём сердце? Что мир в моём уме в это время остановился. Эти картины битвы за город я никогда не забуду. Даже в аду, куда я пойду, не расстанусь с ними. Имя побоища, имя погрома и битвы, город. Незабвенное имя. Осень 2021
ОГА — областная государственная администрация. Олесь Доний — народный депутат Украины, общественный деятель, основатель художественного объединения «Последняя баррикада». Арсен Аваков — министр внутренних дел Украины.
*
1. Сухие розы бронзовая ваза Белая роза железные кресты парады мёртвых на прозрачных кортах Страх пахнет белым. Я всерьёз надеюсь, что ты-то во тьме ума благополучен. Что в деревнях проложен свет и газ и на карпатский иконостас все молятся, пока идёт туман с окрестных гор, и лес молчит с угрозой, где мёртвые поют своё в ушах живых, и главное сокрыто. И ветер каменный холодный качает сосны, что скрипят и не ломаются, но гнутся до колен И синий ливень накрывает всех тех, кто ждёт, не отвечает, он идёт, как не бывает, до всех костей на па́ру метров в глубину, под пашней на пару́. Мы станем золотою розой ветров. Они встают, забывшие страну и старый спор в кафе, сейчас бесплодный. Единоутробный, как и земноводный, трогают карман, где спрятанный лежит наган. При чём здесь см-ть и тлен. Я просто вижу их: не умирая, отстреливаясь со двух рук с окраин городов и деревень, с подвала и сарая, из око́н. Закон любви и ненависти суров, и он закон. Сухие розы. Можно уничтожить, размножить нежить. Выйти на помойку. Сохраню сиреневую акварель и серую гравюру. Там старый город и партнёрки ню, там мать сгорает на глазах от рака, сапожник правит стёртую набойку, цирюльник шею брата бреет. Оркестр играет в яме увертюру. Попа четыре отпевают человека. Когда б ты был еврей, то взял бы гойку, была бы верная охотничья собака. Она вот только смерти не умеет, вылаивает всех окрест в комендатуру, на свет из мрака. Так рассмотри её кандидатуру Сухие розы прорастают втайне Поёт небесный пёсий Чайна-таун Мы никому не ровня, мать-деревня, мы никогда не пепел, брат мой город, отец-столица. Мы скрытная и нервная лисица, что путает следы под снегопадом, и в ярости мы крайне. Мы притворяемся, как мальчик-даун среди цивилизации нормальных Мы носим в головах карбидовые свёрла Мы видим всех на площадях и в спальных, немало остроумных и печальных. Мы смотрим в зеркала лицом к лицу со злом. 2. Я сплю, я сплю в снегу, и ты поспи. Мне снятся мёртвые в сухой степи, пересечённой местности, где жар и лёд и нет воды. Там марш-бросок, кроссовки, берцы, рюкзаки И пот в песок, и бьют с носка и неизвестные гористые окрестности засыпанные тоннами песка обрыв над пропастью над узкою рекой не перепрыгнуть но ползти в обход всем брюхом превращаясь во безводных обездвиженных и пресмыкающихся ядовитых мы выползем в нору и встанем в ущельях, человеческому миру скрытых в адских белым светом залитых прекрасных подземельях к их стенам припадая шелестящим ретроградным ухом с инфернальным древним страхом Там тот, кто ждёт меня, кто жив, легко стоит на собственных ногах, пока он мёртв. Мы обсуждаем разные дела. Его великолепный волейбол (команда выиграла, капитан доволен), и весь порядок страв, и для стола бухло, как он умел. Он слишком худ, высок, ума во тьме не потерял Вот инженер любви, маркшейдер адских штолен. На третьем плане ангел и верблюд На первом весь психический материал а на втором утрата памяти что это за река в песках в горах где нет моста и только дикий страх сорваться. И каждый план от зрителя там скрыт. Мы выползли ползком на животе и скинули рюкзак с зашитым парашютом. Рассчитывали время по минутам и ели молча камень и песок. В посмертном мире пленных не берут. Мы можем наконец отчётливо обняться, я чувствую щетину на щеке. У мёртвых же растут и ногти, и борода. Я слышу интонацию, смешок от названного братца: мы сделаем так точно, как обычно, мы выполним так ясно, как всегда. Так расскажи мне, что нам надо, чтоб отбиться. Зачем-то ты пришла ко мне сюда. Я буду тут с тобой. Всегда, мой друг, везде. Не надо сомневаться. Куда б ты ни пошла, я следую, слежу за каждым шагом. Держи себя в руках. Не доверяй бумагам. Всё прочее, любовь моя, ни при пизде.
*
Я поставлю перед нами ещё более сложную задачу, чем раньше. Это примерно раздел Польши. Гулаг Ва́ньши, отца матери моего отца, харьковского Ивана. Зло превосходно чувствует тут себя, бездоганно. Всё, что я так любила, во что верила и вложилась всей своей жизнью, идёт по праху. Бог, закажи мне белую дедовскую рубаху, воина, офицера. В ней я уйду как надо. Чую отчётливый запах серы. Мы покидаем тебя, этот мир, как эльфы покинули в третьей саге Не пиши мне более на бумаге Не пиши ни в мессенджерах, ни на небесах. Я хожу перед зеркалом дома в одних трусах То Версаче, а то с соседнего рынка. Чёрный цвет основное, неважно, спортивки или бикини. И цветные носки зачем-то скупаются мной, дурной. Зеркало поплыло в амальгаме, его заливает иней. Я поставлю нам старую пластинку времён тридцатых. Там же люди вполне понимали, куда всё это, или ещё мечтали, что им придётся Выскочить из аннексии и аншлюса? Как им ещё музицируется и поётся в их чудесных варшавских и львовских квартирах? Были примерно такие, как мы, вся моя туса. И Зелёная карета, мёртвая Галчиньского карета. Я не люблю, когда в мою спальню заходят без спроса. Ставим на перемотку, посылаем нахуй входящих. Так, мне нужны пауза и папироса. Я не люблю насилья во всех, ни в умерших, ни в присутствующих настоящих В этих истории повтореньях, в её политических дырах, провалах. В пыточных всех астральных, в закрытых от глаз ОБСЕ подвалах, сортирах Я поставлю нам чёткий вид на эфир с балкона, в эфире видосы с протестов, сделанные не нами, рулят соцсети. Операторы делают всё, что могут с двух камер. Хорошо, что никто из моих там не умер, но до фига опасно. Бог сохраняет всё — ранее на кассете, ныне уже в цифровом формате. Если же Он потеряет, не буду жалеть о Его боевой утрате. Если нам надо работать, я восприимчива, но безучастна. Пусть Он хранит эти записи где-то в Своём архиве. Пусть Он посмотрит, как мой Товарищ, на эти людские пытки. И тогда мы взглянём, как Он развернёт нам и огненные свитки, и строительство Мира с очередной попытки. Тут уже будет всё абсолютно ясно, суко, чего яснее. Я хожу в этих дрянных трусах с Его рынка и ржу, всё красиво, и не краснею Покуда меня читают и мой брюнет, и моя блондинка Я не сплю никогда на второй на плацкартной полке, изображая верхнюю госпожу Я поставлю нам позвоночник путём регулярной зарядки и упражнений Мышцы его столба атрофируются без практик. Скажу как сверхсрочник: Службу не одолеешь без унижений. Знает наука немало гитик. Плюнуть в лицо Генштабу, смотреть во глаза чудовищ. Только такие частные лица меня интересовали, интересуют. Только таких искала бы я сокровищ. Граждане то ли ржут, то ли бешено нам плюсуют. Я поставлю нам оптику снайперов на Майдане. Поимённо назову этих тварей, которые шли из Ада, как идеальная бригада. Верую в воскрешение мёртвых, восстание ангелов, во сердца живых. Нет у меня судьбы, как и не бывало. Я смотрю на историю как на вывих, на снег и следы трассирующих боевых. Зима, как пепельное одеяло, накроет нас во сне в различных городах. И археологи начнут смотреть чрез лупу, какое странное бельё в момент погибели носила эта девка Китайского, похоже, ширпотреба Получше не могла себе найти. Ну впрочем, тут и не такое видели Когда огонь стоит во тьме до неба, когда один огонь горит в пути Январь 2021, Киев
Рождественский романс
Спи, Господи, спи. Сам за Тебя буду огонь в степи. Сам за Тебя держу за́ руку всех моих, утираю слёз, иду в блиндаж и в тюрьму Как Миколай волшебник и Дед Мороз. Это я пожелала бы всем и никому Чтецам запрещённых книг, с фрикативным гэ. Посиди, отдохни, кто-то должен доделать важное за Тебя. Это я делаю с неохотой и почти отвращеньем, поверь, но другого выхода нет на пространствах нынешнего СНГ. Мы посмотрим на этот парад планет. Заручаюсь Твоим прощеньем. Спи, пока Ты родился и слабоват для настоящей драки. Дитя гастарбайтеров, младенец иноагентов, предмет политического геноцида, Розмари нелюбимый ребёнок. Плач Твой ужасен, Твой голос заходит в ум на ультрачастотах, высок, худосочен, тонок, он набирает силу не сразу. Живые тут говорили: пеплу служи, алмазу, сделайся таковыми. Если б я не хотела этого вида, я бы и не смотрела. Ты моё тело, испепелённое нами в убийствах Имя. Так войди наконец сюда во всём, чем Ты владеешь. Мы посмотрим потом на Твою могилу. Откроем, чего не знаешь Спи, пока люди едят и пьют за Тебя, пока они сами спят, надеясь на маленькое спасенье. Их убивают и снова убьют, и они висят на Твоём Кресте, сами не понимая. Нам предстоит каждый раз дожить до Распятия и Воскресенья, апреля, мая. Просто держи меня за́ руку, как обычно, как Ты практично давал обратку, рабочим делом. Я подчинюсь Твоему закону, Его порядку. Белые встретят Тебя, как пацифисты и лизоблюды, в белом, я как всегда буду как дура в чёрном Над нетварным миром, над духом его тлетворным
*
Равноапостольная, выпизди их уже из города Твоего. Девки мои работают, как будто их не бомбят. Ходят гулять с собаками, варят борщи. Ленятся до убежища, дома так лучше спать В ванной с несущей стеной, на полу Маня 14 лет листает гаджет, там у неё тик-ток. Мам, не пойду, отстань. Ева вернулась в Харьков работать с коробками в рюкзаке. Равноапостольная, выпизди их из города Твоего. Из всех городов страны. Ты в курсе, что делают пацаны. Их руки в Твоей руке. И сохрани мне всех, каждая молится, особенно моего. Распространи у Себя во Тьме боевой листок. Каждому подопечному демону сообщи: восстань. Зло само должно покарать того, кто криво пошёл во Ад. Глупые люди, ненужные Аду, русская пропаганда, не смеши, перестань. Да и Ты, Повелитель лжи, разве того хотел? Ты готовился долго, унизительно долго пел в уши своим И вот Ты увидел, как всё это видно нам. Нечего тут показать живым, девкам и пацанам. Пепел один, только пепел один и лёд. На этом Тебе не встать. Приготовься принять условия, начинай сотрудничать, костяной мешок, волчья сыть. Я бы хотела Тебя не знать, но раз надо, то буду знать. Русские не сдаются и не пройдут. Что-то пошло не так. Пусть их лежат спокойно в чужой земле. Бог сохраняет всё, сохраняет всё. Каждого держит за руку на столе Патанатом, военный ангел, пока я настаиваю на зле. Каждого держит за́ руку, за рукав. Помню, о чём я ни разу не пожалел. Вряд ли я прав, ссыклив. Равноапостольная, давай. Выпизди их наконец из города Твоего. Вспомни, как ты убивала предателей, пока не стала святой. Ад помогал Тебе, ныне и Ты не держи Его за отстой. Я пишу Тебе это письмо как человек простой. Вспомни Свои основы характера, боль, боевую месть. Четыре истории пред тем, как Ты вознеслась. Это не власть, Возлюбленная, не весть, это я ору до Тебя, валяюся на полу, ладонями по кресту. Мне всё равно, видишь ли Ты меня. Выпизди их наконец из города Твоего Москва, апрель 2022
|
