* * *В серебряных сумерках — огни,
ещё они не нужны,
но уже зажигаются...
Это мои любимые
полчаса. Обхожу Заячий.
За мостом
терраса с рестораном.
И мне так хочется, чтобы люди
бесполезно жили. Под ногами
булыжники,
розовые нагло,
на песке влюблённые
и велосипедисты... И чтобы — празднословили,
И чтобы — прожигали.
* * *
На соседнем эскалаторе — пассажиры.
Замечаю «Science» — на одной груди,
и сферу с кольцами. И, оглядывая лица,
поднимающиеся на окраинную станцию,
думаю о том, как ничего не меняется
и только надписи на футболках кричат.
* * *
Мужчина в метро
глотнул коньяка и спрятал
стеклянную бутылку
в передний карман рюкзака с принтом: «Loading 50%». Он приличного вида, и у него
нет бунта в глазах. Шёл несанкционированный торговец между рядов.
И агитировал: «Универсальное средство для борьбы с темнотой» —
за свою лампочку — противоударную, светодиодную. 200 рублей. Иногда мне кажется, всё стало столько стоить.
* * *
Старушечка, уточнившая
перед эскалатором,
вниз ли Парнас?..
Спросила на платформе у дочки и мамы:
«По вечерам уже холодно, да?». В прибывшем поезде
за стеклом
красные губы девушки:
«По вечерам уже холодно, да?
Как холодно по вечерам!»
Группа
Эти трое, разливающие водку в 9 утра.
Когда они воскреснут? У храма Анны и Симеона,
в который приезжал президент. И мне они ближе,
чем машины и радость. Как будто из Частовы
попали сюда по туннелю,
вырытому в стогу. Их забытьё
как прозрение о тщете:
мы другие, чем цели. Мимо, как время, прохожу.
* * *
В деревне наш дом
ели жуки-короеды.
И следы их переселений
были как арабески. Наверное, они
вышивали в глубине
полотенца
и выставляли
на следующую свадьбу. Возвращаюсь из поля,
вглядываясь в даль,
просыпаюсь. В тёмных сенях
порезы щелей,
и сочится свет,
словно первый день.
Бюст
Во дворе
руины мира. И все пьют. Лучистый взгляд на осколках
то там, то сям.
Как будто гробница распространилась,
как грибница. И мы Египтом заражены.
* * *
На соседнем каменном участке
работал Коля.
У него были небо — глаза. Коля был лет сорока,
с 16-ти — по тюрьмам. Водрузив на плечо крест —
понёс. Вот, всё. За полем — аэропорт.
И самолёты
из России в Россию
летят.
* * *
Заворачиваюсь в пальто:
как промозгло.
И сырые кресты
точно
блестят. Короста льда.
Производство.
Поддоны и надгробия. Вода тает.
Удивительно, какая
мужественная вода: ей до последнего — ничего.
* * *
Прежде, чем я спросила:
«У вас всё хорошо?» —
дописав четверостишие,
девушка ушла. Посмотрите в Инстаграм:
закат, розовый пруд
(но похолодало) —
она снимала. Правда, не поймёшь правду:
а спина её сразу же выдаёт. Мы сёстры
по скамейке.
* * *
1. На западе, за занавеской
солнце припекает. Я знаю, оно сядет
ещё правее. И в ближайшие часа два
Земля одолеет ещё несколько градусов,
а у меня не кружится голова. 2. Потому что я не вижу
чего-то большого,
или меня ещё не настолько
коснулся космос.
* * *
Хлеб на люке
в тёплом круге
среди снега
хлеб на люке как надежда
какой-то бабушки
на воробушка прилетит
поесть
и нам простят
СССР.
* * *
На Большой Конюшенной — изменилось.
Например, «ДЛТ» больше не «ДЛТ», как в детстве.
А «Пышечная» — «Пышечная» — и сейчас.
И дальше, в сторону Мертенса, две или три витрины «Детского» — ещё — «мира»,
и они, как Медный всадник, — те же.
Будто гигантского Микки-Мауса, втиснутого в коробку окна,
не перейти, не пережить
в какой-то стиль
обетованный.
* * *
Закрытая «Маяковская».
У дверей в неприбывший поезд
женщина с газетой.
Цветные прямоугольники
разбросаны по развороту:
«уборщица», «уборщица» —
как будто только они и нужны.
* * *
Метро.
Мужчина лет 60-ти
грязными ногтями листает
советский учебник по английскому... Разве мы ещё куда-нибудь попадём,
где мы не родились? Разве мы ещё куда-нибудь попадём,
где можно будет поговорить?
* * *
От Удельной к Озеркам иду.
Думаю о том, как не перевернуть и не сдвинуть.
Старый красный трамвай взлетел на Поклонную.
И прошлое — впереди. Я бы хотела вырезать скульптуру, как в Италии.
Смерть, где твой стиль?
* * *
Закат
благоухал и разливался,
как разбитый флакон.
Круглое солнце спускалось
в корзине, как Павел.
Вид был чётким, как дорожный знак,
как иероглиф, лаконичным...
Берег к Сестрорецку расширялся, как ладони,
не удерживающие уже
совсем ничего...
По краю воды, прогуливаясь,
шла беременная,
в облегающем алом платье,
будто его заменой —
более правдивой.
Восковой тёплый воздух обтачивал меня, как мягко
лезвие доводят
на кожаном ремне.
* * *
За окном
за складки далей
ныряет гряда
высоковольтных вышек. Трава золотится зеленью,
змеится безымянная речушка... Кажется, за горизонтом — лес.
Кажется, в овраге — вода. Кажется, туда провели
электричество,
где нас нет.
|
