Масть

Без привязей и уличных преград, вполоборота на
задворках кружит — качалка на расплющенной
ноге, медвежье ушко тискает украдкой — и
ездока на крашеной дуге везёт через

окраины лошадка. Её губа — изогнутая ртуть, Кура
и одновременно заплатка, чтобы свою утрату
отпустить, она замрёт на вешалке бельём:
тень яблони, как будто плащ-палатка,

кружочками накроет водоём. Твой мускул в беге
радужный прилив — анфас шотландских ёлок
в изобилии — над голенищем распрямится
свист и станет облаком из усечённой

пыли и выпуклым мерцанием монист. Свернёшь
не там, считай, зашёл в тупик, где бедность на
тебя закваской зырит — и теплится, и вяжет
в горле крик, на четвереньки встав по

пустякам — бежишь к своим,
опережая Мцыри — чтоб
прикипеть щекой к

———
известнякам.

Песочница на заднем дворе

От повернувшихся ко мне спиной — тень отделяется
густой молочной пенкой, горит осенний воздух
расписной в проштрафившейся бабочке-
белянке, в него упасть и дальше

ни ногой — и молчаливые, игрушечные танки снуют
в сырых развалинах песка — живут в коробочках
резные лилипуты — в них ниточка дрожит,
а в ней тоска, сухая, как соцветие

———
цикуты.

Гербарий

Гербарий — злополучное окно — открытый рот
задумчивой старухи — не зарастает твоё
имя на коре — и темечко ольхи не
зарастает, в нём трясогузок

щупленькая стая, как кольца на владыческой
руке. Подёрнутся и зазвенят гурьбой — о
непорочном чуде восклицая, вода
переобуется морская — и на́

душу грешок возьмёт чужой. И станет спелой,
словно бычья кровь, и станет вспоминать
чужое лето: в одном вдруг щёлкнет
видеокассета, в другом дугой

согнётся птичья

———
бровь.

Снегирь

Голеадор на подступах к любви, на честном слове
движущийся шаттл — он профиль спрячет на
своей груди той, чей восторг — берёзок
чехарда — снегирь прозрачный

в краповом бушлате с костяшками неонок вместо
рта. Он жжёт собой, но тешит до зари зрачка
неубывающую скуку: надкусишь на губе
шептание чайных роз — weekend

любовников в карманах Тюильри,
где тени парковых скульптур
равны испугу, как будто
мыльные флаконы

———
изнутри.

Слеза Изабеллы

Обратная длина сухой десны, в ней жажда,
как подшипник винограда: катается по
праздничному рту дисперсия
лиловой кожуры и

зреет в глубине цветная ртуть — зашторенная
маска маскарада. У вкуса нет координат
конца, он может рыбой течь в
ладонь ловца или

свисать — густеющею гроздью — на стебельке,
близнец на близнеца похож, как полное
затмение глазниц — в тот час,
когда вбивает небо

гвозди, на ширину
распахнутых
ресниц.

Кукольный сад

Под снегом в кукольном саду — найди архив своих
ошибок — он изнутри подобен льду, снаружи,
как трилистник, зыбок, и в эту бронзовую
клеть влетают птицы костенеть.

Нечаянно представ дарами,

когда у них просрочен срок — прильнёт к кресту в
оконной раме разоружённый птичий бог — с
самим собой дуэль ведя, он проиграет
у себя. И слышно, как скрипят

ресницы у детских куколок

во сне — сгибаются в колёсах спицы — и в
белоснежной кривизне от краешка
речной слюды — вглубь сада

———
движутся следы.

Жемчуг

Проколот воздух швейною иглой — ты шлёшь из
недр мне поцелуй, не воскресая, и серых
соек сетчатая стая — как будто
взгляд, опутанный

чулком, накинут на небесную пролётку: так ловят
жемчуг в мелководной тьме — невинность
вынимая из песчинок — а в них
горят продольные

морщины, к своей
охладевая

———
кривизне.

* * *

Гуляет по́ небу моряк и дышит углекислым газом —
накинута на якоря прелюдия весны — слепая
скатерть языка — руно подпольного
лабаза, в котором очередь

стоит к прилавку, с биркой

/Сны/. И воздух тонок, как стекло, на праздничном
веселье — то поцелуи невпопад — то сказки
Гесперид — он прячет фотоснимок
льда под форменной

шинелью и упирается
рукой туда, где
зреет

———
стыд.

Учитель музыки

Безмолвный узел под твоей рукой — морская соль и
будничная смелость, тосканское игристое вино,
когда тобой никто не дорожит — как будто
в воздух вкопанный, замрёшь — и

будешь тлеть в

груди кусочком мела — и полыхать позёмкой, словно
нож. А в пятом гастрономе за углом стоит гурьба
скупых консервных банок — уменьшенная
вечность пирамид: они дружны, как

патрубки органа,

чуть вздрогнут и рассыплются вот-вот — на вырытую
в поднебесье яму и записную книжицу для нот.
И, пальцами перебирая мелочь, ты кинешь
сухо продавцам — /Крюшон/ — в полу-

денном цветке

ветвится шмель и сам себя на
жизнь опережает — в нём
кружится и пляшет
Па́хельбель

———
и духовые трубы
размыкает.