* * *

я живу в стране
где правда
вычеркнута из словаря
где покупают билет
ради нормы иллюзии
которую каждый
именует поездкой

поезда пускают
корни в теплицах

я хочу отсюда свалить

от ужаса присутствия
потому что я
вошёл сюда
как нож в кубик масла
или ребёнок
который не отличает неба
от купола костёла

я молюсь
в пустом космосе

я хочу отсюда свалить

новорождённый астронавт
соединённый только с вакуумом
закрытый изнутри
я у цветка посерёдке
в комбинезоне лепестков
да расцветёт

гравитация


* * *

длинные каштановые волосы струятся по воротнику коричневого плаща.
это плащ в себе, плащ как сущность. сущность не может или не хочет
выявлять аналогии - сдаётся мне, она тоже носит плащ.
идёт ночью по улице кривых елей, подмышкой несёт
газету прошу поцелуй меня. самое главное - это чёрные
перчатки, так тесно прилегающие к ладоням, как будто
они родная кожа. может быть, они с ней живут в симбиозе,
как любовники или как идеально симметричный шар,
получившийся из двух прекрасных губ.
всего бледнее вытесанное лицо
под синими лунными реками расположен короткий
и остроконечный нос. никаких характерных черт.
вот-вот в любой миг улетит.


* * *

             стихи для женщины
             которую мог бы
             написать Пабло Пикассо
             если бы захотел

я хотел бы взглянуть на твои шрамы
теперь у тебя их нет
я фокусник в городе худа
в цветочной лавке воспоминаний
ты продаёшь мои сны

напишу тебе кровью прекрасные строки
из улыбки ребёнка
построю дом
без стен
для спины без стен

не поднимай век
не гляди из пепла
в котором туманные трупы садов

животное сходит с ума
когда ему смотрят в гаснущие огни

станцуй передо мной голой
я налью два бокала вина


* * *

мы были вышвырнуты из дома божьего, просто в снег
без тепла и воздуха. улица никак не могла выйти к рынку.

прошу алкоголя покрепче, всё хочу себя угробить.
стою в толпе пьяных, но счастливых
или наоборот. а самая правда-правда -
она далеко. помню, я встретил девчонку,

кажется, звали агатой. поцеловал её,
а она и вспомнила, что всякие декорации

возносят людей на тот свет. помню,
как я обнял у магазина какого-то оборванца.
уверял его, что он человек. сегодня
я не хочу его знать,
а хочу забыть.
увы, всё ещё помню.

помню также, что умер,

а потом был взрыв.


СПЕШКА

Альберт Каминьский уже опаздывал в место,
откуда не видно вечности. И хотя он
понимал прекрасно, что не успевает
на встречу вовремя, на лице его не отражалось
ни малейшего беспокойства. Я точно знаю:
разглядел это лицо в зеркале заднего вида.

Выбрать некий альтернативный мир для него бы
означало ещё продлить агонию, увеличить
контраст. Он мог поступить безопасней:
принять все цвета как есть, согласиться
на то, что дано. Но тут-то Альберт
догадался, что торопиться нет никакого

смысла, и что было силы нажал на тормоз.
Его выбросило на середину дороги,
чтобы он наконец-то своими глазами увидел
деревья, полные птиц, - в это время художник,
последний обманщик, смешал их краски,
их контуры передал парою параллельных линий -

и тут настоящее перед Альбертом развернуло
заждавшиеся плечи и объяснило,
как ему смотреть на себя теперь, когда занесло машину,
когда он отпустил руль и воздел кверху руки.
На левой руке часы. Там, где должна быть

единица, - там двойка и вереница каких-то цифр,
которые я в первый раз вижу,
перевёрнутых, боком стоящих,

друг на дружке.