* * *

В час, когда солнце садится на корточки,
чтобы добрать земляники и прочих
ягод, становится всё неразборчивей
шёпот и глуше, как с возрастом — почерк.

Почерк ведь тоже звучит — всё отрывистей,
резче, и буква бежит предыдущей
буквы. И ветер в гривастой игривости
никнет и — шёпотом — глуше и гуще.

Буква пугается буквы и качества
слова, когда прикасаются разные,
и замарает, и вытравит начисто
разум податливый жёсткими фразами. —

Жуткая жёсткость ножа... И удушливый
запах акации крáдется в форточку.
Почерк и шёпот всё мельче и глуше
в час, когда солнце садится на корточки

и торопливо и нервно набрасывает
будней каракули, меря шагами
камеру вечера. Но — понапрасну:
считывает, комкает и сжигает.

* * *

Но в белый день не мне, не Вам
снега залаженно кивали —
так охлаждал больной январь
затылки душ и наковален.

В сугробах нежилась листва,
явившись к холоду с повинной.
Но как листве, ни мне, ни Вам
нельзя сгореть наполовину.

Мятежно множили ветра
попытки видимых идиллий:
прохожих строили в отряд
и уводили, уводили...

От одиночества легка,
едва-едва берёза тлела.
Лизали землю облака,
иль это небо обмелело?

И в чёрном сумраке квартир,
И в белом сумраке кварталов
на то, чтоб счёты с ним свести,
недомоганья не хватало.

* * *

И тьмы темниц, и тьма бессилья,
и математики туман —
в них заплутали дни босые,
и самого себя впотьмах

отыщешь вряд ли ты, как будто
бы — нищ, и свет твой не мерцал... —
Как оставлять следы обутым
на нежном лезвии творца?

Как будто нищенство — обуза,
как будто смертность затяжной
зимы когда-нибудь пропустит
в поля, не виданные мной,

в поля нехоженые — мимо
подачек, милостынь и льгот.
Мы — не из пригорода мира,
мы сами — пригород его.

Сквозь сгустки вёрст и розни розги —
пусти! — сквозь лопнувший висок, —
в свой дом на дальнем перекрёстке,
от времени наискосок.