* * *В жизнь чужую, под осень, при ясной луне,
Самозванец въезжает на белом коне,
Словно в город чужой, как по нотам,
Между пьянкой и переворотом,
Он свободен, спокоен — практически мертв,
И отпет, и последней гордынею горд,
Отражен в придорожном кювете
И уже ни за что не в ответе.
И дрожит на ветру, как осиновый лист,
На себя не похож и от прошлого чист.
Лишь кресты — пораженья трофеи —
На груди, и веревка на шее,
Клочья черного знамени над головой.
И чужой стороне он, как водится, свой.
Он один здесь спокоен и ясен,
И на всякое дело согласен.
Он и швец, он и жнец, и последний подлец,
И на дудке игрец, и кругом молодец,
Не жилец, по народным приметам,
Но пока что не знает об этом.
* * *
Человек, управлявший Россией во сне,
Чего-то хотел от меня.
А мне было так хорошо на луне,
На склоне осеннего дня
Смотреть через желтое пламя костра
На гладкие воды реки,
Которую будут чертить до утра
Невидимых рыб плавники.
По черному небу текли облака
Сквозь голые ветки берез,
И весь управитель не стоил плевка
В бесклассовом обществе звезд.
И я вспоминал золотую страну,
Отечество это свое,
В котором никто не хотел на луну,
А только лишь выл на нее.
* * *
... но те, кто от любви не умер,
когда была им смерть легка —
на среднем градусе безумья,
заходятся с полупинка.
Но вспоминают не желанье —
оно еще находит след,
а только рук своих дрожанье,
оцепеневший свой скелет
перед какою-нибудь Дашей,
давным-давно уже не нашей,
забытой вдоль и поперек,
дешевой правды воздух едкий
и двухкопеечной монетки
потусторонний холодок,
переходящий в ужас плавно,
когда доходит — как бесславно,
как безнадежно... Твою мать,
не ставь на цифру и цитату,
когда тебе по циферблату
в другую сторону бежать,
грести, старательно и тупо,
не поднимая головы.
Свинец обметывает губы
от бесконечного Увы.
Все судорогой сведено
под сморщенной горячей кожей,
и только дерево одно
еще на женщину похоже.
Она идет, она спешит,
спокойна, стискивает руки,
и за спиной ее летит
полупрозрачный бес разлуки,
и дождик льет такой воды,
что холоднее не бывает,
как будто не ее следы,
а самого тебя смывает.
Чужие люди, как стена.
Все улицы выходят к морю.
Прости, родимая страна,
но этим не поможешь горю —
недолог век людской печали.
И меж собою не равны
другая сторона медали
с обратной стороной луны.
* * *
Ночь обманутых женщин и пьяных мужчин,
Ночь причалов и трапов. Но суши кусок,
Ярославских суглинков последний аршин,
Слишком вязок — никак не уйдет из-под ног.
Только плещутся волны и ходит камыш,
Где-то здесь было море. Так где же оно?
Вместо треснувших стен и проваленных крыш
Отражают канавы в Европу окно.
Серой тенью скользит безымянный ковчег,
Но на палубу эту уже не попасть
Тем, кого проводили в шестнадцатый век
За веселую жизнь и Советскую власть,
На проселок, раскисший от мертвой воды,
Где под каждой сосною прохожий зарыт.
По лесам и болотам Московской Орды
Одичалая правда железом звенит.
И покуда не встретишь ее в темноте,
Можно жить-поживать и добра наживать,
Но межа глубока по сто первой версте —
Ни пройти, ни проехать, и дна не достать.
Только цепи гремят и трещат паруса.
Полчаса на раздумье, прощай и прости.
Еще можно вдали различить голоса
Тех, кому удалось с полдороги уйти,
Оттолкнуться от берега, кануть во мрак.
Пусть расскажет, чем кончились сны наяву,
Честный мусор крушенья, который никак,
Никого не удержит уже на плаву,
Еще можно нашарить в дорожной пыли
Атлантиды шесть соток на самом краю,
Чтоб уже и ни бог, и ни царь не смогли
Наложить свою руку на долю твою.
С этим можно ложиться на самое дно.
Где же море? В каком потерялось дыму?
Или карта губернии врет? Все одно,
Выход к морю нельзя отдавать никому.
* * *
Как механический соловей,
нота за нотою — все в копилку.
Только все чище и все сильней
звук, ударяющий по затылку.
Будет на что прикупить пшена,
если случится ожить в натуре.
Но это вряд ли. Прости, жена,
сиро и холодно в литературе.
Время державного скрымтымным,
от моря до моря всеобщей драки.
Что делать с ключиком золотым?
Открыты настежь мои бараки.
А то, что было, и то, что есть —
все на распыл, на любовь, на пьянку.
Это окупится, но не здесь,
если успеть раскрутить шарманку.
Чтобы молчание, чик-чирик,
сквозь шестеренки, в щепу и кашу.
Наше дело — чесать язык.
Щелкать клювом — работа наша.
Ради смеха и эха для,
чтобы на вытоптанной лужайке
после нас хоть потоп, ля-ля,
а не одни черепки и гайки.
* * *
Второстепенный персонаж романа
всю жизнь ночные не любил звонки.
Под ухом свистнул рак. Пляши, Татьяна,
мне не придется подставлять щеки.
Через порог не подают руки,
примета эта, поздно или рано,
сбывается. Но, выйдя из тумана
к чужим кострам, на берегу реки,
пред тихою водой небытия,
еще сумею оглянуться я,
не стоивший твоей улыбки нежной.
Монетка по камням орлом звенит.
И гибели сильнее неизбежной
любовь, давно ушедшая, томит.
* * *
Свершает город вечерний намаз
каждым своим мостом.
И нету места для грешных нас
в эдеме его простом.
Но если есть подходящий ад,
поверь, я его найду,
пока колеса судьбы визжат
на холостом ходу,
пока над землею висит вагон
и не улеглась тоска,
из глаз твоих уносящая вон
меня, словно горсть песка.
|
