|
— Ну что, мужики, — сказал Роберт Биглов, поставив чашку чая на стол и забыв о ней совершенно. — Вы же литераторы, вот и напишите рассказ, ну, скажем, такой: молодой парень лет двадцати, крутой такой башкир, в прикиде, все путем, идет на танцы. Ну, там выпивка, бабу трахнул, подрался с чужой компанией, менты навалились, побежал. Прыгнул под мост, смотрит — пещера какая-то, сыроватая, но ничего. Ну, пьяный же, полез, шел-шел, провалился в яму какую-то, что ли, забылся. Уснул. Вот чего-то ветерком подуло, припекать начало, блевать тянет. Ну, проснулся, смотрит — а перед ним мужик стоит — на голове лисья шапка, кафтан на теле, то, се, в руках камча, за поясом сабля. Оказалось, попал в десятый век, а там жизнь удалая, степи, горы, на коня и вперед, за славой, за баранами-лошадьми. Битвы там постоянно, чуть ли не военным вождем стал. Ну, понравилось ему, и говорит он — что это мы прозябаем, всех надо забрать сюда. Вылез назад из пещеры, а она закрылась. Нет ее больше. А запал-то остался. Вот он и начал дружину сколачивать, весело жить. Вот что надо написать. — Роберт посмотрел на Хусаинова и Ахмадиева, студентов Литературного института.
— Ну, — сказал Хусаинов. Ахмадиев промолчал. * В купе было тесновато, но поместились. Четвертый, мужчина средних лет, сразу ушел к друзьям в соседний вагон и пришел только ночевать. Остались Биглов и некая женщина с дочерью Леной. Дочка была шустрый подросток лет тринадцати, мать оказалась башкиркой из Ишимбайского района, живет в Долгопрудном под Москвой, муж — русский, инженер, ее же зовут Нафиса, по-русски — Фиса. И ей в Москве не нравилось.
— Ну не люблю я Москву, — тетя Фиса женщина лет пятидесяти, строгая внешне и внутренне, до боли знакомый тип. — В ней люди живут как волки, родня ли, друг ли — не признают, только деньги подавай. У мужа друг был, все он с ним возился — Коля то, Коля се. Когда Коля в Африку уезжал на пять лет, квартиру его сдавал, каждую неделю ездил проверять. А сейчас заболел, и хоть бы Коля этот приехал навестить. Ни разу!
Тетя Фиса с горечью посмотрела на Биглова. Биглов молчал.
— Не то у нас, в Башкирии. К кому ни приедешь, к кому ни зайдешь, всяк угостит, чаем напоит. Если не зайдешь в гости — обидятся. Родня. Все мы друг друга знаем. Двадцать лет живу в Долгопрудном, а не привыкло сердце, домой тянет. А может, слышали, в прошлом году в «Труде» писали про маньяков-таксистов. Они в аэропорту Уфы подбирали пассажиров, а потом убивали их. У нас Галиму-апай и дочь ее Мадину убили. Наши ездили опознавать. Они из Ташкента прилетели, обе видные, в шубах, с кольцами, ждать до утра не хотели. Два месяца возле лесополосы пролежали. Наткнулся на них какой-то охотник. Галиму-апай еще можно было узнать, а вот Мадину сильно волки погрызли. Многих они там поубивали, в общем.
Биглов молчал. В животе урчало, а ресторан был закрыт. Поезд медленно передвигался в мрачном пространстве ночи, болтаясь, как колчан стрел за спиной всадника. * Мать сидела в потемках на кухне, сложив большие опавшие руки на коленях, и все бормотала свою обвинительную речь. Она сморгнула, когда зажегся свет, и посмотрела на Биглова. «Приехал, — равнодушно сказала она. — Приехал.» Пластинка соскользнула на миг, и Роберт спросил: «Ну, как?» «Как-как, — заводясь, ответила мать. — Ты такой же, как твой отец. Второй Биглов.» Что-то щелкнуло в воздухе, полоска обоев плавно соскользнула на пол, уже заваленный подобными кусками, мать вздрогнула и забормотала.
— Я, Биглова Рашида Исхаковна, обвиняю моего мужа, Биглова Ахмета Багаутдиновича, 1940 года рождения, нигде не работающего, в том, что он с 1990 года сожительствует с нашей дочерью Светланой, 1980 года рождения, сам пьет и ее заставляет пить воду, зараженную диоксином. Прошу наказать его по всей строгости советского закона, в чем и подписываюсь гражданка Биглова Рашида.
Ложка в руках Биглова стала гнуться. Он вздрогнул и положил ее на стол. Отец не любил этих обвинений, и сейчас из угловой комнаты шел мощный импульс умиротворения. Мать вздрогнула и затихла. Уснула.
Биглов допил чай, макая в него сухари. * Роберт откинул одеяло. Получасовой сон прервался. Стена комнаты вибрировала. В это время отец обращался к душам древних башкир. Его речь заползала в самое нутро, как день проникает во все углы хотя бы и отраженным светом.
— Души древних башкир, поселившиеся в нас, — говорил отец. — Возлюбите же покой и сознание его. Ваши враги мертвы, и только святость помогла им умереть. Обратитесь же к святости, зовите огненный костер поездов Улу-Теляка, зовите диоксин, пейте его, избывайте злобу и ненависть, зовите Бога, и Он придет, и вы придете к Нему.
Речь оборвалась, и стал слышен шелест листвы на Коммунистической и жалобный вой одинокой машины, для которой закрыты все пути в рай. * Под утро отец купал Светку.
Она уже не могла ходить и только слабо двигала пальчиками худеньких рук. Биглов видел в слабом тумане ванной ее бледное личико с закрытыми глазами и слышал шепот из-за спины отца, закрывавшего то и дело щель в двери.
— Папочка, они сказали мне, что нас заберут на небо. Они прилетят за нами. Мы будем лежать в своих комнатах, а они заберут наши души на небо. И еще они показали мне рай. Там так хорошо, там такой ясный свет, как днем.
Биглов ушел на кухню, взял воды из бачка, стал умываться. За окном начинало светать, и было невозможно предугадать, что получится из этого серого света с мутной зеленой прослойкой деревьев, которые пока не умеют ходить.
|
