Борис Иванович Иванов известен как один из инициаторов создания Ленинградского Народного Фронта и член его правления. Но кроме этого он сыграл очень большую роль в становлении неофициальной культуры в Ленинграде в 70-е годы, этой теме и посвящено наше короткое интервью.
– Расскажите немного о себе.
Борис Иванов: Я родился в Петербурге в 1928 году. Мои родители были из простых. Один мой дед умер в Гражданскую войну от тифа, второго деда я не знал, он уехал из Петербурга в деревню в эти же годы.
Детство проходило на Боровой улице, это был такой пролетарский трущобный район. Но это было все-таки советское время, и когда человек жил внизу, перед ним открывались большие перспективы. Еще в детстве я это очень чувствовал. Хотя возможности эти были связаны с большими моральными компромиссами.
Потом блокада, война, отец погиб на фронте. Потом эвакуация, бродяжничество по России, возвращение в 1946 году снова в Ленинград. Вечерняя школа, завод. Это было очень тяжелое время сразу после войны, когда не было уже надежд, пришли озлобленные с войны люди. Было голодно, холодно.
Я уехал с друзьями на Север на два года. Работал на буровых вышках. Когда я вернулся и снова возобновил учебу в вечерней школе, я был мобилизован в армию. Служил в Германии в оккупационных войсках четыре года: от рядового до командира взвода, лейтенанта. Потом поступил в ЛГУ на журналистику. Работал в областной печати, в районной печати, в заводской многотиражке, в университете, в герценовской многотиражке, в ЛЭТИ – такой нижний уровень журналистики. И в то же время начал писать. Кстати, мне потом было очень приятно узнать, что Михаил Слонимский, оказывается, считал меня и Битова самыми талантливыми членами его объединения. Я быстро написал книжку, а потом начались неприятности.
В 1968 году я написал протестующее письмо против осуждения группы москвичей, собравших и опубликовавших материал о процессе над Синявским и Даниэлем. Я послал протест в центральные газеты. Этот протест подписали еще Яков Гордин, редактор журнала «Звезда» и Муравьева. Одним словом, протест пошел в Москву, а я был исключен из партии, уволен с работы и т.д.
Таким образом, я оказался, как я сам это назвал – на социальной периферии. Т. е. это случайные работы: матрос на барже, лифтер, сторож. При этом часто, когда люди слышат об этом, они думают, что в этом было, так сказать, «мясо» жизни. Ничего подобного. На самом деле мы, например, плавали на барже, и это были плавучие мастерские. Стучали машинки, мой напарник работал за мольбертом, к нам приходила культурная публика – просто какой-то плавучий дом культуры. Я и многие другие оказались в таком положении потому, что не могли реализовать себя как творческую личность в рамках соцреализма, тех союзных структур, издательств и т. д. Поэтому мы стали создавать неофициальную культуру. Она создавалась вполне естественно, как ответ на неестественное положение.
Пчела: В чем конкретно участвовали вы сами?
– В 1972 году начал работать религиозно-философский семинар. Он активно работал 10 лет. В это время довольно активно проявили себя с гражданской точки зрения художники, которые добивались права представлять свои картины зрителям. Бульдозерная выставка показала, что сопротивление может быть действенным и продуктивным. Начались первые выставки, разрешенные властями. В это время мы начинаем сбор самиздатного поэтического сборника «Лепта», но это не удалось сделать, а потом, в 1976 году, я начал выпускать журнал «Часы», в том же году вышел журнал «37», и началась эпоха самиздата.
Пчела: Как это все происходило?
– Происходило это просто. Во-первых, конечно, необходим был широкий круг знакомств. Я свою среду знаю, меня в этой среде знают, мне доверяют. Нужно это доверие подтвердить и не вовлекать людей в рискованную ситуацию. Страх надо уважать.
Мне удалось с самого начала довольно точно определить основные разделы журнала, объем и периодичность. Эти три параметра были с самого начала и до самого конца. Это – примерно 300 страниц, раз в 2 месяца и разделы: проза, поэзия, политика и обязательно перевод. Оказалось, что есть переводчики, которые переводили, даже когда их не печатали, просто потому, что были заинтересованы в переводе прочитанного.
Пчела: Какие были основные критерии отбора материалов?
– Мы изначально установили очень высокие требования к профессиональности текста. Очень важно было обрезать всякую графоманию. И наша культурная среда охотно и быстро приняла эти критерии профессионализма, талантливости. Ведь «Сайгон» сам по себе не различал кто талантлив, кто не талантлив: тебя не печатают, меня не печатают – мы равны. Нет! В литературе мы не равны, я что-то сделал, а ты ничто. Отсутствие этой границы втягивало очень многих талантливых людей в штопор пьянства, безразличия, безделья, многие гибли из-за этого. А иерархическое построение стало четко проглядываться, когда стали выходить наши журналы. Потом мы установили премию, это идея Бориса Останина, премию Андрея Белого. И это тоже внесло определенное ощущение ценности, потому что мы ведь нигде не были признаны. Люди, которые занимали официальное положение, считали нас либо скандалистами, либо неудачниками.
А в 1981 году начал работать «Клуб 81» и работал до 1987 года со страшной активностью. Этот клуб связал в единое целое всю неофициальную культуру. Это было место, где можно было говорить обо всем.
Пчела: Где вы брали деньги на выпуск журналов?
– Никаких денег было не нужно.
Пчела: Вы не платили авторам? А премия Андрея Белого?
– Конечно, мы не платили авторам. А размер премии составлял один рубль, главное, что это была престижная премия.
Пчела: А журнал раздавался бесплатно?
– Нет, раздавать было нельзя. И не только потому, что нужно было платить машинистке. Если раздавать, то возьмет любой, даже если журнал ему не нужен, как рекламу у метро. Стоил журнал 15 рублей, довольно дорого.
|
