Драматург и режиссер Михаил Угаров — идеолог движения «новая драма», не слишком почитаемого в традиционном театре. Однако главная площадка «новой драмы» в Москве, Театр.doc, где Угаров служит художественным руководителем, вот уже семь лет одна из самых живых и острых. Угаров занимается фестивалем молодой драматургии «Любимовка», отвечает за режиссерско-драматургическую лабораторию в Ясной Поляне, а сейчас вместе с Мариной Разбежкиной взялся учить будущих режиссеров документального кино.
- Вы с Мариной Разбежкиной сейчас набираете курс в Школу документального кино, где вы будете преподавать режиссуру и драматургию документального театра. Что-нибудь Вас удивило в будущих студентах?
— Удивило, что в основном все они существуют во вторичной реальности. Может, их так в школе учат. Они все находятся в системе образов, заранее отказываясь от первичной простой картины мира. Была очень смешная девушка, которая говорила: «В поезде у меня будет сидеть образ мужчины и образ женщины». Мы с Разбежкиной спрашиваем: «Так мужчина и женщина или образ?». Она говорит: «Нет, образ, мне не интересны мужчина и женщина».
- Почему так происходит?
— Не знаю. Видимо, у нас система воспитания такая. И тут художественная культура начинает вредить восприятию человека, потому что интеллигентная девушка — это же ужас. Если с ней роман завести, то это страшно. Потому что у нее на все есть ответы. О, это Сонечка Мармеладова, это Достоевский, а это Толстой, а это Кафка. И она так и живет. Наверное, это интересно для образованного начитанного человека, а режиссер же действует с простыми вещами: простые поступки, что я вижу, что люди говорят. Разбежкина очень интересно говорит, что есть культура вертикальная и культура горизонтальная. У нас она как у молодого народа, у молодой интеллигенции, вертикальная. Сразу система метафор включается, система верха-низа, иерархии, есть рай, есть ад, и у всех начинающих это очень видно. Если семнадцатилетний человек пишет пьесу, то у него обязательно будет три персонажа: Я, Ангел и Черт. «Я весь голый, мы в каком-то чистилище, и они ведут со мной беседы». Я подыхаю, когда такой текст вижу.
- Ангел и Черт — как символы, да? Необязательно, чтобы в прямом смысле персонажи были ангелом и чертом?
— Да, конечно, как символы. Это может быть Черный и Белый, может, Вася и Люся. Просто такая система. А интереснее же на вертикаль выйти через горизонталь. Знаменитый чеховский «Студент», где они сидят в степи у костра и пересказывают Библию. И у автора случается восприятие, что это библейские времена. То есть идет горизонталь, сидят тупые крестьяне, жгут костер, «ля-ля-ля», и потом случается выход в вертикаль. А вот эти молодые авторы и режиссеры сразу идут в вертикаль. И у нас много кино такого. Оно хорошее было когда-то, весь Тарковский вертикальный, Арабов, а вот новое поколение, которое мне очень нравится: Хлебников, Хомерики, Валерия Гай-Германика — горизонтальное, там простое описание жизни. У тех ребят, которые к нам с Разбежкиной пришли учиться, тоже есть горизонталь, просто они пока о ней не знают, им учителя, которые на 2-3 поколения старше, внушили преклонение перед вертикалью, и пока они не выкинули учителей из головы. Вот у Алексея Попогребского есть фильм «Простые вещи« — это же знаковое название. У нас простые вещи западло, ну как это — чай пьют, надо обязательно, чтобы сцена на Северном полюсе, сцена под водой. Им немножко скучно. Но на самом деле, в жизни человека в собственной комнате гораздо больше экшна, чем в джунглях с удавами.
- А какие мысли Вы хотели бы донести ребятам, которые пришли к Вам учиться?
— Мысли пусть у них свои будут. Мы с Разбежкиной договорились, что сначала это будет просто постановка взгляда, очень простая вещь. Они же очень многие смотрят, но не видят, например, в метро смотрят на людей и не видят, а там же интересно разглядывать, догадываться, куда он едет, придумывать биографию, то есть наполнять — через какие-то простые упражнения.
- То есть получается обесценивание каких-то простых вещей, действий. Или же это важно профессионалу, а для обыкновенного человека может и не нужно?
— Нет, и обыкновенному человеку нужно. Я же «новой драмой» занимался очень много, она имеет дело с реальностью. И понятно, что зритель не хочет никакой реальности, он хочет без конца что-то иллюзорное, к реальности мало имеющее отношение.
- А как Вы это поняли? Ходят же зрители в Театр.doc.
— Это фрики. Театр.doc такой маленький, что он всегда соберет 60 фриков на вечер. А если бы у нас был зал на 1000 мест, никакого бы Театр.doc не было, был бы обычный кондовый театр с забавными вещами, которые не грузят.
- А что тогда получается — бессмысленность того, чем Вы занимались? Я имею в виду «новую драму».
— Нет, почему? Есть такой маленький сегмент в искусстве, пусть будет. А в основном сегменте наложен категорический запрет на реальность. Из этого же исходят правительство и все властные структуры, невыгодно, чтобы люди видели реальность. Выгоднее видеть идеологему, историю. У нас же очень любят биться на поле истории, на поле прошлого. Битв на поле современности почти нет. А вот за прошлое можно убить друг друга, за Полтавскую битву, например. Это очень выгодно идеологам и народу тоже выгодно. Они тут друг друга нашли, мы тут лишние.
- Мы — это кто?
— Те, кто занимаются реальностью. То, что студенты школы Разбежкиной снимают, народ воспринимает очень странно. Мы на фестивале в Кирове показывали три фильма. Обыкновенный провинциальный зал. Они в тупике, они не понимают, как это воспринимать. Во-первых, они говорят: «Это не кино». И второе, что они говорят: «Зачем нам это показывать? Мы это видим каждый день». Причем врут, ничего они не видят, они просто считают, что видят. Еще они врут, что «мы устали от трудностей жизни». Никто не устал, это такое заклинание.
- Почему так? Что Вы им такое пытаетесь показать, и они не видят?
— Пытаемся показать реальную жизнь, но фокус заключается в том, что... Борис Хлебников хорошо говорит, что драка, снятая на камеру, перестает быть дракой — из-за этой рамочки. Она становится фактом искусства. Они это не ловят, они считают: «а зачем нам это?». Это то же самое, как в метро человек не хочет рассмотреть другого человека. Он говорит: «А, блондинка».
- А что тогда — нужна другая мера условности? Чтобы люди ходили в париках, кринолинах, а на заднем фоне что-то там будет гореть и потом красиво дымиться? И тогда они поверят в это?
— Да, поверят, потому что это безопасно. Это же все средства безопасности — парики, кринолины, история, очень безопасно все фэнтези. Это территория безопасности — потому что ко мне не имеет вообще никакого отношения. А вот если близко ко мне подходят, то это зона тревоги. Зону безопасности очень хорошо ловят люди, делающие сериалы, там же все замечательно, бесконечная сказка, все нереально, и это очень комфортно.
- Но с другой стороны, мне кажется, у любого человека есть потребность себя с героем как-то идентифицировать? А там это невозможно.
— В том-то и дело, что возможно. Мы тут как-то вспоминали старый фильм «Тихий Дон«. Казачку играла Элина Быстрицкая, главная красавица советского кино. И она такая с ведрами, коромыслом, кони там ходят на фоне. И все казачки — страшные тетки с обветренными лицами, немножко похожие на мужчин — искренне считали, что вот да, они такие, как она. Человек же себе все время льстит. А люди, которые пытаются в реальности существовать, им интереснее реальные конфликты, то, о чем мы говорим каждый день и что с этим делать.
- То есть такая аудитория существует?
— Есть.
- И это не фрики, как Вы раньше сказали?
— Ну как. Она маленькая просто, ее хватает на Театр.doc. Ну, в Москве-то она большая. И одного Театра.doc мало, еще бы нужно театров 5-6 таких. И было бы наполнение, и был бы спрос. Но это очень маленький сегмент. Я когда начинал писать пьесы, и понимал, что они у меня какие-то не такие, я утешал себя тем, что спрос на меня — у одного процента населения. Дальше я перевел на цифры, а это какие-то миллионы оказались. Я обрадовался и решил, что мне хватит до конца жизни. И Театру.doc хватит до конца жизни. Если это один процент от населения Москвы, то представьте себе, как это много, это целый город нормальных вменяемых людей. Это, как правило, молодежь, студенты, очень сильно связанные с интернетом, может, потому что расписание театра существует только в интернете. И у них другая образная система. Им не нужны декорации, например. Потому что они привыкли общаться в ЖЖ, чатах, там же ты не видишь человека, но ты спокойно его дорисовываешь, считываешь его интонацию, и в принципе он, как живой. А обычному человеку трудно — он просто буквы видит.
- А Вам как зрителю какие вещи интересны? Или Вы уже не можете, как зритель, воспринимать, Вы видите, как это сделано и анализируете...
— Да, у меня сбито восприятие, мне уже интересна технология и идеология в чистом виде. Есть же вещи талантливые, но подлые. Например, фильм «Девятая рота». Очень неплохой фильм, но абсолютно подлый по посылу. Идет несправедливая война, почему-то меня заставляют сопереживать людям, которые совершают несправедливое дело. В этом смысле подлый. Или сериал «Ликвидация«, который побил все рекорды. Ведь хорошо снят, замечательные актерские работы, сюжет интересный. Но фильм абсолютно подлый, как чекисты спасают..., омерзительный маршал Жуков. Тоже интересно, что из этого выбирать: технологию я оцениваю, а посыл — нет.
- А есть пример, когда и сделано хорошо, и идеология не подлая?
— Я уже говорил, что это Хлебников, Хомерики, Германика. С ними я почти со всеми дружу, с ними интересно. И они очень отличаются человечески. У нас же кинорежиссер — небожитель, к которому страшно подойти, а они — другие. Ты никогда в жизни не догадаешься, что Николай Хомерики — кинорежиссер. У них и искусство другое. То, что «новая драма» завоевывала, театр прожевал и выплюнул, а кино это схватило вдруг. Произошел такой странный рикошет, чему я очень рад. Все театральные журналы воспринимали «новую драму» через губу, что-то писали по мелочи, а журнал «Искусство кино» треть журнала «новой драме» посвятил, или журнал «Сеанс». Все киношники на это сразу откликнулись. Ну, значит так, немножко криво, но вышло же. Сейчас же «Кинотавр» последний — страшно смешно — победили Василий Сигарев с «Волчком» и Иван Вырыпаев с «Кислородом», не киношные люди. И у них это не сценарии, это пьесы. И сценаристы-вгиковцы, конечно, в шоке. Им очень не нравится эта история, но они не понимают, что во ВГИКе просто плохо учат.
- А Вас самого какие вопросы занимают? На что бы Вам хотелось получить ответ, придя в театр, глядя на экран, открыв книжку?
— Первое — это государство и я как неизбежно непримиримые враги. Бывают мягкие периоды, бывают жесткие, сейчас мы опять в какой-то мрак пошли. Второй очень сильный вопрос — это религия, конкретно Русская православная церковь, что она делает — это тоже такая тема, считается, что не надо ее трогать. Мы сейчас с Максимом Курочкиным делаем для театра Et Cetera пьесу про Лютера. Потом я же каждый год езжу в Ясную Поляну — и я увлекся духоборами, которых Толстой спасал и весь гонорар от «Воскресения» пошел на их переселение в Канаду. Это наши русские протестанты, очень интересная тема. И вообще — что мне делать с религией, все время такая ситуация, что «верю — не верю», «верю, но...», «не верю, но...». Это тема, которую особенно не трогают. Или так осторожненько и издалека — как в фильме «Остров«.
- К Вам же признание пришло в возрасте, что называется, не раннем. Пока оно не пришло — Вы что себе говорили? Что Вы занимаетесь той деятельностью, в которой успех не может прийти в 25 лет? Или такая судьба?
— Такая судьба. Я до 30 лет вообще на печке сидел. Что-то писал, делал, но... Я жил в провинциальном городе, работал завлитом в театре, мне было очень уютно, маленький мир, все уже понятно, тебя ничто не тревожит, есть круг интеллигенции, где тебя очень все уважают. А потом все бросил и уехал в Москву.
- А что случилось?
— Роман.
- Любовный?
— Да. Я когда был в Кирове, еще раз посмотрел и подумал: «Если бы не роман, я бы никогда оттуда не выбрался». Там чудесная жизнь, но там анабиоз, и можно очнуться, а тебе уже 70 лет. Я ездил недавно в Архангельск, откуда я, и старые друзья очень нервно на меня реагируют. Из серии: «Трудно в Москве, да?». Я говорю: «Почему это трудно? Нормально». Они хотят услышать от меня: «Ой, это кошмар, я ненавижу!». А что я врать буду. Но это хорошо, что я так сидел. Мы почему сейчас так сдружились с Мариной Разбежкиной? Потому что та же судьба. И мы с ней про это говорили, что есть люди, которые в 22 — бабах и выстреливают. И дальше пошли, пошли, и к 50 уже не знаю кто. А мы с ней, как поздние дети. Плохо, конечно.
- Почему плохо?
— Много упущено. А с другой стороны, пока сидишь на печке, очень много мыслей в голове успеваешь обдумать, и ты уже готов ко многому.
- А если сожаление, то о чем?
— Мало попробовал. Мне очень нравится менять профессии. Я попробовал режиссуру, потом сценаристику, потом попробовал сериалы («Любовь на районе», детективный сериал «Черчилль»), сейчас пробую кино снимать — по нашему спектаклю «Война молдаван за картонную коробку». Когда в другую профессию попадаешь, это очень здорово, такой смысловой перекресток получается, и ты очень хорошо понимаешь свою профессию. Например, мне очень хочется поработать психологом. Конечно, никто меня не пустит, но если бы кто-то пустил, то я бы очень много сразу про драматургию понял, потому что это очень близкие сферы.
|
