Досье

Олег Чухонцев собрал в «Пробегающем пейзаже» (Спб., Инапресс, 1997) все лучшее за без малого сорок лет в поэзии. И тут, конечно, все нагляднее, и время действительно виднее даже там, где ни одной его внешней черты. / далее

Казалось бы, велика ли заслуга? О, велика! Не говоря даже о том, что прав частного человека на собственную жизнь не признавала советская власть, тем же, увы, грешит и поэтическое сознание. Миры дольний и горний остаются раздельными, а в том редком случае, когда поэзия, спускаясь со своих высот, начинает выяснять отношения с означенным частным человеком, то последний, со всеми его заботами и страданиями, брезгливо включается в состав «толпы» — и как-то само собой разумеется, что «печной горшок» ему дороже бельведерского кумира. / далее

Где «проект Цветкова», там всегда больше вопросов, чем ответов. Удвоенное присутствие за монитором живого автора и его дальнозоркого двойника, гонца оттуда, рождает непреодолимую двойственность. / далее

Образ России у Чухонцева, по деталям вроде бы традиционный, в целом — нетрадиционен, нетривиален. Да, Россия Чухонцева — прежде всего провинция, слобода (и чухонцевская Москва, повторяю, — тоже слобода). Но — какая? Небо и воды, спустившиеся на землю, перемешавшиеся с землей, или земля смешивается с небом? / далее

Поразительна многозвучность. Тоненькая книжка дорастает до оркестрового объема. Собственно лирикой это уже и не назовешь; в лирической композиции известная однотонность и камерность — скорее условие, чем недостаток, без них затруднительна интимность и непрерывность самообнаружения. В «Фифиа» нет, кажется, ни одного ритмического и тем более интонационного повтора... / далее

Для Чухонцева характерен такой подход к поэтике, когда внимание сосредоточено не столько на стиле как средстве манифестации авторской индивидуальности (что резко выделяет его на фоне основных текущих тенденций), но именно на произведении как таковом: оно прежде всего говорит само за себя и уже во-вторых кивает на своего создателя, который, конечно, никуда не исчезает, но должен быть узнанным лишь по природной манере мыслить в слове. / далее

У Чухонцева почти нет приемов, прямо заимствованных из арсенала Серебряного века. Он не подражает ни футуристам, ни акмеистам. Лишь поздний Пастернак временами пробивается — да и то скорее на уровне сюжетов, а не интонации. Иногда Чухонцев учится искусству стиха у своих сверстников — прежде всего у Бродского, но всегда остается интонационно самостоятельным ... / далее