Досье

Что такое быть писателем? И как можно им не быть? Это ведь физическое состояние. Это практически смена зрения с простого на фасетчатое. Как у стрекозы. Если однажды у вас зрение поменялось на такое, обратно, не стрекозой, вы уже не станете. Или, скажем, можете ли вы перестать быть древесным жуком, если вам надоело ходить в стене? / далее

Я люблю Вирджинию Вульф (а кто ее не любит?) и могу назвать еще с десяток имен, еще двадцать лет назад заставлявших меня задыхаться от горестного понимания или восторженного затемнения. На самом деле я учусь у всего, что вижу, будь это книги, рисунки на заиндевелом автобусном стекле или оса, утонувшая в горячем варенье. / далее

Мало книг, настолько полных острой меланхолии и тоски, как у Элтанг. Но мало и книг, в которых печаль настолько светла — хотя порой этот свет резок и безжалостен. И эмоция именно создается языком, а не называется, так что чтение становится порой трудным. Это путь по тупикам личного сознания, которые, при всей их тяжести, предпочтительнее аморфного безличного тепла. Глаза, раскрытые безнадежностью, любопытством и пониманием, больше видят. / далее

Дебютный роман Л. Элтанг «Побег куманики» кажется очень органичным продолжением ее творчества в том смысле, что это не только «проза поэта» чистой воды, стилистически пустившая побеги на древе ее поэзии, но и в том, что она имеет скорее западный, нежели российский генезис (говорящими в данном случае оказываются названия сборников, в которых печаталась Элтанг, — «Русские инородные сказки» и «Освобожденный Улисс». / далее

Лена Элтанг – поэт, а ее герой – сноб, и их роман есть, несомненно, поэтический снобизм. Людмила Улицкая – гуманист, ее герой – проповедник, и роман их – проповедь гуманизма. И то и другое может стать как поводом для восторгов, так и причиной тошноты. Но едва ли найдется человек, которому понравятся обе эти книги, – или ему придется лечиться от раздвоения личности. Вот почему выбор между этими романами так знаменателен – это выбор между двумя литературами. / далее