|
Шварц Е. Трость скорописца. — СПб.: Пушкинский фонд, 2004. — 101 с.
Это — первая стихотворная книга поэта после изданного два года назад двухтомника, во многом итогового. В «Трости скорописца» Шварц не изменяет своей манере письма и мышления, но все же ее новые стихи — послесловие, постскриптум к прежде сказанному. Поэт пишет так сосредоточенно и одиноко, словно рядом в литературе уже никого живого нет. Как последний поэт.
Не так давно еще о поэзии Елены Шварц не было опубликовано почти ничего внятного и убедительного. Уста критические немотствовали. Но вот что-то «замкнулось в цепи» и за последние несколько лет появились (отнюдь не в связи с присуждениями Шварц премий «Северная Пальмира» и «Триумф») статьи, подробно толкующие ее поэтическое творчество, написанные Олегом Дарком, Натальей Ивановой, Александром Скиданом, Валерием Шубинским 1 и другими, в том числе и автором этих строк 2. Вероятно, не имеет смысла в очередной раз повторять данные однажды определения. Следует, однако, иметь их в умственном «поле зрения». О танцевальном рисунке стиха, о капризной его грациозности, об особой акустике голоса и оптике взгляда, о дерзости милосердия в стихах Шварц, о ее эсхатологических мотивах, о чувствах жара и озноба, о катастрофичности образов, о своего рода словесной и идейной универсальности — обо всем этом упоминалось неоднократно. Надо иметь также в виду, что любые утверждения этого поэта могут быть и часто бывают опровергнуты в соседнем или даже в том же его стихе. Мысль Шварц движется не линейно, но парадоксально — молниеносной сменой точки зрения.
Сквозной, упорно повторяющийся в новой книге мотив: продолжение жизни после жизни. Сюжет иконы «Троеручица» — чудом приживленная десница Иоанна Дамаскина — это и есть «трость скорописца», метафора поэтического дара. Это — «верхний», наиболее возвышенный уровень темы. Правда, стихотворение «Троеручица в Никольском соборе» опубликовано в другой книге Елены Шварц — «Западно-восточный ветер», вышедшей в 1997 году. В «Трости скорописца» самого стихотворения о «трости скорописца» нет. Нижний, наиболее макабрический уровень книги задан такими стихотворениями, как «Сломанная кукла», «Заводной город», отчасти «Телеграф улиток». Его мотив — гальванизация, иллюзия существования.
Как же поломанной кукле
Взять себя за воротник,
За нитки, вернуть их в руки
Тому, кто к сердцу приник?..
«Сломанная кукла» 3
На петельке игрушкиной
Висит обломок хвоистый
Куриной лапой, мертв...
«Елка с игрушкой...»
Стихи, написанные словно сверх отпущенного срока, за гранью прожитого. Дар в представлении Шварц оказывается непрерывнее и, что не менее важно — автономней биографии.
...Пока во мне кристаллы песнопенья
Не растворятся до конца во мраке —
Я петь желаю.
«Из Марло»
Вероятно, поэзия, вдохновение — в наследственном, традиционном их качестве — вчуже так и воспринимаются в ХХI веке — как нечто архаическое, рудиментарное. Вроде магии или молитвы.
Сердце, выпадая из времени, продолжает отстукивать морзянку боли:
...Как телеграфист забытый
На далеком полустанке.
И она же — боль — связывает миры:
Весь этот мир — рудник
Для добыванья боли...
...Чтоб было больше света
Небесным городам.
«В шахте»
...И стон отчаяния, невыносимой боли
Преображается в неизреченной глубине
В молчание любви земной юдоли
К молчанию живому в нас и вне...
«Стихи о Горе-Злосчастии...»
Такие утверждения, конечно, внушены верой. Наличной реальностью они не могут быть обоснованы. Но есть и еще кое-что — интуитивное чувство мирового целого, общего смысла и гармонии. Вопреки очевидному хаосу и земному абсурду.
...Иов не сам говорил,
Горе его говорило...
Что там рука пишет, что уста бормочут? Поэт как бы сам с удивлением вслушивается в сказанное. Но это не «автоматическое» письмо или дадаизм. Это скоропись вдохновения, почерк самой поэзии. То ритмически пробьется «Двенадцать»:
...Ходит, бродит, гуляет
Белая тьма...
То, невесть откуда, «Кому на Руси жить хорошо»:
...В глухую ночь последнюю
Тускнеет шарик елочный...
Или, в неожиданном ракурсе, — черный том, воплощающий личность любимого поэта:
Утром выйдешь на кухню вяло,
Пол-яблока, хлеба нет,
На столе только черный Хлебников,
Это немало.
Ешьте, дети, его...
«Утренний натюрморт»
Книгу обрамляют две поэмы, или, точнее, два стихотворных цикла: «Гимны к Адвенту» и «Стихи о Горе-Злосчастии...». Как позитив и негатив — снежные, бормочущие «Гимны» и черные, полногласные «Стихи». Предощущение события, Рождества — первые. Вторые — событие, но совсем иное: жертвенный пожар, совпадающий с календарным временем Великого поста. «Стихи о Горе» — это обугленные «Гимны». «...О черное барокко в сердце марта!..»
Эти поэмы (на мой слух — это все же именно поэмы) намечают две, если можно так выразиться, духовные стратегии выхода из современного тупика.
«Гимны к Адвенту» полны надежды на грядущее спасение — на спасителя. Он — Орфей ли, Полидевк, младенец Иисус — выведет человека из земного ада. По неземной любви к нему и состраданию.
«Стихи о Горе…» говорят о цене спасения — о неотвратимой жертве, о таинственном ее смысле. Этим они продолжают тему стихотворения 1982 года, также опубликованного в «Трости скорописца».
«...Отдай им жизни часть, — она сказала, —
Отдай им жизнь, как скорпионы — хвост,
Отдай, что нагрешила и соврала.
Они съедят...»
«Спасение во сне от серых судей»
Жизнь (литература, поэзия, цивилизация) вроде бы уже изжита дотла, до праха, до седой пыли (нередкий цвет стихов книги). Томит усталость и надо бы разве что «...лето лютое избыть...». Родной город тавтологичен, предсказуем, как механическая шкатулка («Заводной город»). Но — есть еще Италия, Нью-Йорк, дальние страны. В каком-то смысле — тоже потусторонний, загробный мир. Но — и здешний, земной. Оживает глаз, расцветают краски, возвращается любопытство.
...Битый город дрожит внизу
Расколотым антрацитом.
Богом и Музой,
Как бабушка, нежно забытый.
Но теплится в мокрой каменоломне
Фиалковое сиянье...
«Зимняя Флоренция с холма»
Какая нежность, какая скрипичная музыка... Навек утраченная, казалось бы, нота Батюшкова и Мандельштама.
Недоброжелатели, желая уязвить поэзию Е. Шварц, всегда находят под рукой упрек в неровности, неряшливости. (И читали бы отчетливые стихи В. Ходасевича. Литература велика.) А она, эта поэзия — просто непарадная, несветская, естественная. Не черновик — а образ черновика или дневника. Жизнь духа врасплох. Редчайший случай, когда вера в удачу, надежда на авось — безошибочны. Это, собственно, надежда «на великое Может Быть».
В новой книге голос поэта кажется приглушенным. Но иногда, в концовках некоторых стихотворений, вдруг прорывается былой львиный рык — как будто меняется акустика, буквально — среда говорения (вода, допустим, — на воздух). «...И если взрастить на горчичное только зерно...» — и вдруг:
Как раненый лев упадет пред тобой мирозданье.
Или:
...И огонь изрыгну
Как дракон
И все, все, все
Уничтожу.
Прощаясь, Шварц порой достигает неумышленного эффекта (или все же умышленного?) — обратного заявленному. Так «Прощание с цифрами» — это, собственно, первое с ними после детства настоящее знакомство:
Четверкою нос обозначился,
Брови дрожали
Разъединенной тройкой...
И, в конце концов, главное сообщение этой необычной книги — благословение сущему. Поэт, поэзия каким-то немыслимым образом оказываются победителями в схватке с энтропией. Порой даже вопреки сюжетному и сверхсюжетному намерению.
Я буду искать —
Кого люблю —
В закоулках вселенной,
В черных дырах ее...
.....................
...О пламя, бьющее из моего окна!
Что касается совсем уж личных пристрастий, то наиболее пронзительными мне кажутся «Гимны к Адвенту». Стихи почти нерукотворные, сотканные из бормотаний, легких вибраций звуков, чувств и смыслов. Они объективны и говорят сами, как природная стихия. Голос лирической героини отдален — наравне с иными голосами. И в поэме этой — повторяю, лично для меня — ощутимо такое бескорыстие, в том числе стилистическое, что, читая, думаешь о жизни, о единстве миров, о снеге, о родине и о чужбине — отвлекаясь от себя и от автора.
Есть поэзия.
|
