Студия

        Стихотворения Даниила Веприкова представляются интересными, однако в самой их конструкции заключен некоторый ехидный и не уверен, что лестный для автора парадокс. С одной стороны, перед нами отнюдь не «наивные» тексты: техника стиха говорит о некоторой принципиальной для Веприкова установке на работу с синтаксическими рядами, эффектным «забалтыванием» однородных членов и, особенно, с лексическими и семантическими тавтологиями. Эти ряды, однако, встроены не в конкретистскую программу (что было бы более очевидно и предсказуемо), но в ориентированный на ритмическую узнаваемость тонический и даже силлабо-тонический стих со спорадически возникающей рифмовкой. Веприков пытается построить целостное, нерасчленимое молнологическое высказывание, своего рода «стиховое тело», долженствующее работать не последовательным сцеплением фрагментов, но неким тяжеловесным единством. Иными словами, текст предназначен, в первую очередь, для того чтобы наличествовать, предъявлять собственное существование, быть синтетическим образованием, избежавшим аналитической фазы. Подобные опыты были характерны для ряда авторов (тогда считавшихся младшим поколением) 90-х годов, принадлежавших к достаточно обособленному спектру поставангарда: Дмитрий Шукуров, Иван Бахрушев, отчасти – Александр Гааб (парадоксальным образом все они ушли из поэзии).
        Сам по себе метод, при всей его специфичности, ни плох, ни хорош. Однако здесь возникает другая сторона парадокса: лексика, материал Веприкова максимально встроен в некоторую культурную игру, некоторую книжную условность. Я, конечно же, не имею ни права, ни возможности судить об авторском опыте, однако «городские предместья барракас и вилья-дель-парке», Сан-Микеле (или Сан-Мигеле? это опечатка или авторская игра? я не уловил), Джакомо, «mon chère» и пр. предстают обычными поэтизмами и красивостями, закрывающими всякий подступ к авторскому опыту. Такого рода «возвышенная» лексика характерна для многих сетевых поэтов; видимо, она должна маркировать художественность, на деле же маркирует субкультурность.
        Однако сама попытка взлома автоматизированных стиховых форм здесь кажется вполне отрефлектированной. Но форма не требует наполнения, она сама его должна порождать, быть единой с ним, — чего здесь не наблюдается, хотя некоторые ожидания такого разворота в дальнейшем всё же есть.

        Мне, со своей стороны, кажется, что коллега Давыдов несколько упростил ситуацию. Или усложнил. То есть ему вроде бы и нравится, и не нравится, и неясно, на каком шаге остановить рефлексию, — как в старой истории о том, как Дмитрию Александровичу Пригову принесли на оценку стихотворение: «Кто написал-то?» — спрашивает Пригов; «Да сосед мой», — отвечают ему; «А, ну тогда это плохо», — успокоенно заключает Пригов; «Да ведь это он нарочно!» — говорят ему; «Ну, тогда, значит, хорошо», — не боится отступить от первоначального Дмитрий Александрович.
        Мне представляется, что у Веприкова нарочно. По разным признакам можно судить. Например, в сетевой публикации (Данила Давыдов употребляет выражение «сетевой поэт» как пейоратив; он прав: «сетевой поэт» — постыдное звание, но не всякий, кто публикуется в Сети, — «сетевой поэт» в этом смысле) стихотворение с эстетскими топонимами («городские предместья барракас и вилья-дель-парке») имеет один эпиграф — из Кортасара, как положено, — а к нам на отзыв оно, спустя несколько времени, пришло уже с двумя эпиграфами — добавлен пассаж из Юрия Буйды («тихо радуясь тому, что никто не догадывается о моей причастности к написанному»). Это в аккурат еще один уровень рефлексии и есть: конечно, причастность молодого русского автора к меланхолическим аргентинским пейзажам довольно сомнительна (что насчёт «авторского опыта»? — укоряет Давыдов), но постановка такого эпиграфа в начало отчётливее высвечивает финал: «манящие бухты ла-платы» — уж насколько манящие из Буэнос-Айреса, сказать не возьмусь, а при взгляде из Йошкар-Олы, конечно, манящие, факт. Ну, и с Сан Микеле та же примерно история: пригрезился поэту венецианский остров — тут-то ему некий голос и говорит, нарочито или ненароком путая согласный и употребляя нелепый средний род: «Какое Сан-Мигеле? Разве не видишь — Кокшан?» — не забывайся, мол: ты по-прежнему у себя дома, на удмуртской-татарской-марийской земле (топоним «Кокшан» встречается в нескольких местах, но от Венеции все они равно далеки).
        Конечно, мотив тоски по мировой культуре — тоже не бог весть какая новость для русского и особенно для провинциального русского поэта. Но мы знаем из помянутых Давыдовым 90-х годов, что одушевлять она может и поэтов первого ряда: ранний, дохристианский период творчества Сергея Круглова построен в том числе и на эскалации этой тоски (при том, что никакой животворности в этой мировой культуре Круглов не обнаруживает, — но тосковать ему больше не по чему; пожалуй, что и у Веприкова та же история). И уж заодно, чтоб закончить о моём несогласии с Данилой Давыдовым, скажу, что как бы привычная просодия стихам Веприкова вполне к лицу: мировая культура, что ж (но подточенная с разных сторон, с признаками распада: где в виде «холостых», безрифменных кусков, где, напротив, в виде тавтологической рифмы «люблю — люблю», «нелепей — нелепей»).
        За всем тем я несколько колеблюсь насчёт резюме. Данная подборка как таковая настроила меня скорее на оптимистический лад (особенно «Гибель Розы» с её языковыми сбоями и почти демонстративной почти случайностью ассоциативных сцеплений), но я смотрю на тексты автора в Сети — и вижу, что эти как будто не особенно новые, а несколько стихотворений 2008 года заметно им уступают. Но, может быть, это и не беда. Может быть, автор после некоторой паузы вернётся к, скажем так, несжатой полосе и дожмёт её. А может быть, эти новые тексты (более лаконичные, со стилистическими аллюзиями и лексическими отсылками к XVIII, что ли, веку) окажутся разбегом для какого-то нового витка — как в сегодняшней поэзии Круглова Круглов 1990-х проступает в сильно претворённом виде. Было бы любопытно узнать, во что это всё выльется в скором будущем.