|
СТАТИКА
Проскуряков Тимофей, 2004 г.р., Балашиха
Предложено на отзыв: 13.08.2021
|
(НОВОГОДНЕЕ)
Пока мы тут с вами сидим,
(непонимание, абсолютное фонетическое восприятие)
На берёзах, а не тревожно смотря в мнимо
пустые
балконы, — синицы
(и так, будто предел повёрнут
к нам дном),
мерещатся. Тишина, которая невозможна:
кружка серая неба помнит иное.
Наверное, лишь сосна, как грусть препинания,
окисляет
верлибр минут до чистого моментального воздуха.
* * *
вдох:
интегралы берёз и сине-синяя
степень неба (выдох) —
достаточно.
(ПСИХОЛОГИЯ)
Шаги. Совсем новые.
Синие, как тревожный плащ в шкафу,
тропы ведут от себя.
Сосны под пурпурным электричеством.
Их неподвижная гиперчувствительность
(ноцицепция) пахнет
на руках горько и вкусно живицей и терпенами.
И это всё, что могут они сказать.
Их ясный печальный синтаксис
поляризованных строк о том,
что у них нет ничего,
кроме терпения
и продолжения созерцательной жизни ,
остаётся надолго на ладонях по возвращении
к поломанному майскому себе.
АВГУСТ
Рябина, не сказав ни слова,
закрытостью губ первой желтеет;
Молчат, подхватив, прохожие,
неся новую постель
в лигниновые комнаты, где
Окно всё чаще бывает зеркалом,
видящим меня еле-еле,
Дверная ручка показывает
бесконечно статичное время
на желтеющей, как все страницы на свете, стене,
Розовые хлопья импульсного
света нервного дня — слабые-слабые,
Без завершения
касаются потолка и срываются оранжевой
выпуклостью неизвестной фигуры за занавески,
Становясь неопределёнными
мгновенно ничейными
безо всякой надежды.
|
|
Отзывы экспертов
Перед нами — артефакт аналитической поэзии, идущий не от драгомощенковского съятия-разъятия, а скорее от той постановки вопроса, которую предлагал Геннадий Айги. Ключей к прочтению этих текстов через призму Айги — несколько: это и берёзы/синицы/сосна/рябина (подлинность и неприхотливость природы в поле зрения в первом тексте), и операторы, которые вначале видятся ремарками (та, которая начинается со слова непонимание в первом фрагменте, та, которая выдох во втором, та, которая ноцицепция – агноним, по простому обозначающий пульсирующую боль), а ближе к концу четырёхчастной композиции выводят общую модальность повествования на метатекстовый уровень, а также момент творческой биографии автора: годом ранее автор обращался в «Студию Литкарты», и рефлексировала по поводу его текстов Татьяна Грауз, гораздо в большей степени, чем я, включённая в контекст айги-письма (не знаю, было это вызвано пожеланием автора или любопытством критика).
Ещё интересно наличие очень плотных образно-символических сцепок: если в одном тексте грусть препинания, то в последующем печальный синтаксис, и в завершении более развёрнутое построение, могущее быть прочитанным тоже как метаописание синтаксической категории:
Розовые хлопья импульсного
света нервного дня — слабые-слабые,
<…>
Становясь неопределенными
мгновенно ничейными
безо всякой надежды.
Можно было бы (но вроде бы не нужно, так как это уводит рассуждения о стихах в режим «хорошая строчка», присущий кондовой критике советского времени) сказать о плотности образов цветообозначения: кружка серая неба, сине-синяя степень неба, [шаги] синие, как тревожный плащ в шкафу, под пурпурным электричеством (речь о соснах, возможно, на фоне заката/рассвета; дальше образ электричества подкрепляется словом поляризованных), [рябина] закрытостью губ первой желтеет (+ синтаксическая неоднозначность — ‘первая закрытость губ’ или ‘первая в ряду иных деревьев’), розовые хлопья импульсного света нервного дня, которые, видимо от изменения угла зрения на свет при порыве ветра в окно, срываются оранжевой
выпуклостью неизвестной фигуры. И эти цвета сменяют друг друга – на фоне вневременья и тишины.
Я вкопалась в несколько направлений развёртывания текста, и в какую сторону ни пойди обнаружила органичность и сцепленность всего со всем. Этих зон плотности высказывания здесь явно больше, что не может не радовать — разумеется, в контексте давно провозглашённого Юрием Тыняновым «единства и тесноты стихового ряда», так необходимого поэзии.
18.10.2021
|
|
