Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Города Украины
Страны мира

Студия

Ориентир

Кого нужно читать и почему напечатать
Сергей Гандлевский в Музее Ахматовой на литературном вечере в рамках проекта ''Summer literary seminars''. Санкт-Петербург, 27.06.2007.
Сергей Гандлевский
поэт, прозаик

Фото: Алексей Балакин, 2007
Поэт, прозаик. Родился в 1952 г. Окончил филологический факультет МГУ. Работал школьным учителем, экскурсоводом, рабочим сцены, ночным сторожем; в настоящее время литературный сотрудник журнала «Иностранная литература». В 70-е гг. входил в поэтическую группу «Московское время». Публикуется с конца 80-х. Премия «Малый Букер» (1996). Премия «Анти-Букер» (1996). Живет в Москве.
Визитная карточка
* * *

Скрипит? А ты лоскут газеты
Сложи в старательный квадрат
И приспособь, чтоб дверца эта
Не отворялась невпопад.

Порхает в каменном колодце
Невзрачный городской снежок.
Всё, вроде бы, но остается
Последний небольшой должок.

Еще осталось человеку
Припомнить все, чего он не,
Дорогой, например, в аптеку
В пульсирующей тишине.

И, стоя под аптечной коброй,
Взглянуть на ликованье зла
Без зла, не потому что добрый,
А потому что жизнь прошла.



ЧЕМ ЗАМЕЧАТЕЛЕН

        Юность и взросление Сергея Гандлевского пришлись на конец 1960-х и 70-е годы, которые были для любого человека с нормальным нравственным чувством душными, если не удушающими. Страны Европы и Америки переживали «откат» после либерализации и раскрепощения начала 1960-х, но в СССР и либерализация была очень робкой и быстро пресеченной, и «откат» оказался особенно отвратительным. Государственная пропаганда, значительная часть поп-эстрады, любые дозволенные формы общественной жизни – все это было пропитано ощущением пошлости и бессмысленности происходящего и одновременно – безвыходности. Почти все более или менее осмысленное в культуре было вытеснено во внецензурную, то есть фактически полуподпольную сферу. Под подозрением начальства, большого и маленького, или даже под прямым запретом была и культура начала ХХ века, в том числе – русская поэзия того периода.
        В это время Сергей Гандлевский с максимальной резкостью и четкостью создал и выговорил в своих стихах образ человека со стихами в крови – такого, который помнит наизусть, «шепчет обескровленным ртом», по выражению Мандельштама, стихи, созданные русскими поэтами XIX–XX веков, и не всякие, не те, что из общего лексикона, но те, что помнятся как свои, интимно-личные. Когда Гандлевский начинал стихотворение строкой, переиначивающей Лермонтова «Когда волнуется желтеющее пиво…», а завершал – строкой, парадоксально переворачивающей Мандельштама – «Я снова позабыл, что я хотел сказать», он не издевался ни над Лермонтовым, ни над Мандельштамом: он шутил над собой и над тем миром, в котором ему выпало жить, а стихи переиначивал потому, что его собеседники и друзья (других читателей у него не было, и, как тогда, вероятно, казалось, быть не могло) и так помнили, что там, в оригинале: они были людьми одного языка, одного кода. «Всё пригодилось недобитку» – писал Гандлевский в своих тогдашних стихах, помня, что «недобитками» в советской печати могли называть и уголовников, уцелевших после разгрома банды, и просто инакомыслящих, не имевших ничего общего с вооруженным подпольем.
        Рефлексирующий человек часто ощущает внутренний дискомфорт от несоответствия повседневной жизни потенциалу личности, а иногда – из-за понимания неизбывной трагической составляющей в жизни человека. Советская власть усугубляла этот дискомфорт: советская поэзия не могла и не должна была замечать неразрешимых противоречий. Сам ее строй был заведомо упрощенным, требовал перевода сложности человеческих чувств из трехмерного (или даже четырехмерного) пространства на двумерную плоскость. Гандлевский, как и другие авторы его поколения, выработал поэтический язык, который позволял победить это давление среды. Но язык у них был не общий для всех, а свой у каждого. У них – это значит у поэтов, изначально писавших без учета требований советской цензуры, или, как говорят современные критики, у представителей неподцензурной поэзии.
        Строй поэзии Гандлевского позволял увидеть, что в каждом моменте жизни нерасторжимо совмещены пошлое и высокое. Все пошлое в его стихах словно бы взято в рамку язвительной иронии и понято как внешняя сторона трагического. В новых стихотворениях Сергей Гандлевский сохранил желчную самоиронию и ощущение напряжения между пошлым и высоким в каждой частице жизни, в каждой ее молекуле – электрического напряжения, которое странным образом придает смысл всему, что происходит вокруг героя этих стихотворений и в его душе. Но теперь это напряжение уже не порождено рефлексией над эстетикой советского режима – оно интерпретировано как особый тип универсального, всеобщего человеческого опыта. Человек, прошедший школу внутреннего этического и эстетического сопротивления, открывает особый угол зрения на мир в целом – вот о чем говорит поэзия Гандлевского, взятая в ее развитии с начала 1970-х годов по сегодняшний день.
        В некотором отношении стихи Гандлевского прямо продолжают в русской поэзии линию Николая Некрасова, который так же, как Гандлевский помнит Мандельштама, Ходасевича и всю более или менее значительную поэзию XIX–XX веков, помнил Пушкина и Лермонтова, и так же ернически их переиначивал: о том, как он это делал, можно прочитать в главке о Некрасове в книге Юрия Лотмана «Анализ поэтического текста». Внутренний тембр стихов Гандлевского – даже не его голоса, а самих стихов – можно представить себе, например, если несколько раз с бесстрастной интонацией повторить про себя строку: «Не хуже нас он знает невозможность…». Не «я», а «он» – таков взгляд, которым глядит на себя лирический герой Гандлевского: как на одного из многих. Невозможность Гандлевский знает, но пишет. Вот такие стихи.


Для обозначения своей эстетической позиции Сергей Гандлевский выдвинул термин «критический сентиментализм» — и многие годы нам хватало этой эмблемы. Сентиментализм — мы вместе с автором пристально вглядываемся в то, что с какой-то космически-безличной точки зрения не заслуживает и крупинки внимания. Но вглядываемся критически — то есть замечая множество деталей, придающих картине объем и являющихся, по-моему, главным козырем Гандлевского 80-х. Но со временем ситуация меняется. Стихотворения Сергея Гандлевского становятся короче, суше, резче — во всех значениях этого слова. Предметом и поводом для стихотворения становится неожиданная сцепка: образов, слов, разнородных сущностей, тех же деталей. Гандлевский приближается к Георгию Иванову, к идеологии парижской ноты.

И еще одно свойство поэтики Сергея Гандлевского, невероятно редкое и ценное, — его стихи запоминаются наизусть.

Среди литературных приоритетов Гандлевского — Пушкин, Л.Толстой, Ходасевич. Из современников — Сопровский, Цветков, Айзенберг. Из (условно) молодых Гандлевский выделяет бескомпромиссных лириков — Дениса Новикова и Бориса Рыжего.


Поэзия Сергея Гандлевского привлекает очень широкий круг доброжелательных и заинтересованных читателей. Можно сказать, что Гандлевский (как и — иным способом — Бахыт Кенжеев и Алексей Цветков) прочитывается представителями самых различных, подчас не находящих между собой ничего общего, кругов. Школа «Московского времени», к которой принадлежит поэт, сменила, кажется, на посту просвещенного мэйнстрима поэтику «ахматовских сирот», в первую очередь и в основном — Иосифа Бродского.

Принципиальное отличие здесь «между сменами» не столько даже в снижении образа «романтического гения» при его глубинном приятии — это, в конечном счете, характерно практически для всех вменяемых традиционалистов в новейшей поэзии, — но в отказе от роскошествования, стилистического мотовства, присущего не столько нобелиату, сколько его эпигонам, но замутняющего истинную картину. Скупость и отточенность стилистических приемов Гандлевского позволяют одним здесь видеть кристальную прозрачность, другим — работу с глубинными механизмами риторики, обжигающе холодное управление изобразительными средствами, третьим — беспощадное обнажение непритязательной действительности. Вероятно, и то, и другое, и третье у Гандлевского наличествует, однако главным представляется нехарактерное для современности чувство меры. Это не значит, что Гандлевский классицист или академик; в стихах 1990-2000-х он порой оказывается не только жестким, но и жестоким (например, в стихотворении «“Пидарасы”, — сказал Хрущев...»), а порой не только беспримерно свободным, но и даже отвязным (например, в стихотворении «На смерть И.Б.»). «Мера» в случае Гандлевского — это принципиальный отказ от незапланированной случайности или двусмысленной погрешности. Каждый знак выверен здесь, но это не безупречность механизма, а идеальная дисциплина элитного отряда.


ЧИТАЕМ ВНИМАТЕЛЬНО
* * *

До колючих седин доживу
И тогда извлеку понемножку
Сотню тысяч своих дежавю
Из расколотой глиняной кошки.

Народился и вырос большой,
Зубы резались, голос ломался,
Но зачем-то явился душой
Неприкаянный облик романса.

Для чего-то на оклик ничей
Зазывала бездомная сила
И крутила, крутила, крутила
Черно-белую ленту ночей.

Эта участь — нельзя интересней.
Горе, я ли в твои ворота
Не ломился с юродивой песней,
Полоумною песней у рта!

1973


* * *

Цыганскому зуду покорны,
Набьем барахлом чемодан.
Однажды сойдем на платформы
Чужих оглушительных стран.

Метельным плутая окольным
Февральским бедовым путем,
Однажды над городом Кельном
Настольные лампы зажжем.

Потянутся дымные ночи —
Good bye, до свиданья, adieu.
Так звери до жизни охочи,
Так люди страшатся ее.

Под старость с баулом туристским
Заеду — тряхну стариной —
С лицом безупречно австрийским,
С турецкой, быть может, женой.

The sights необъятного края:
Байкал, Ленинград и Ташкент,
Тоскливо слова подбирая,
Покажет толковый студент.

Огромная русская суша.
Баул в стариковской руке.
О чем я спрошу свою душу
Тогда, на каком языке?

1973


* * *

Сотни тонн боевого железа
Нагнетали под стены Кремля.
Трескотня тишины не жалела,
Щекотала подошвы земля.

В эту ночь накануне парада
Мы до часа ловили такси.
Накануне чужого обряда,
Незадолго до личной тоски.

На безлюдьи под стать карантину
В исковерканной той тишине
Эта полночь свела воедино
Все, что чуждо и дорого мне.

Неудача бывает двуликой.
Из беды, где свежеют сердца,
Мы выходим с больною улыбкой,
Но имеем глаза в пол-лица.

Но всегда из батального пекла,
Столько тысяч оставив в гробах,
Возвращаются с привкусом пепла
На сведенных молчаньем губах.

Мать моя народила ребенка,
А не куклу в гремучей броне.
Не пытайте мои перепонки,
Дайте словом обмолвиться мне.

Колотило асфальт под ногою.
Гнали танки к Кремлевской стене.
Здравствуй, горе мое дорогое,
Горстка жизни в железной стране!

1974


* * *

Опасен майский укус гюрзы.
Пустая фляга бренчит на ремне.
Тяжела слепая поступь грозы.
Электричество шелестит в тишине.
Неделю ждал я товарняка.
Всухомятку хлеба доел ломоть.
Пал бы духом наверняка,
Но попутчика мне послал Господь.
Лет пятнадцать круглое он катил.
Лет пятнадцать плоское он таскал.
С пьяных глаз на этот разъезд угодил —
Так вдвоем и ехали по пескам.

Хорошо так ехать. Да на беду
Ночью он ушел, прихватив мой френч,
В товарняк порожний сел на ходу,
Товарняк отправился на Ургенч.
Этой ночью снилось мне всего
Понемногу: золото в устье ручья,
Простое базарное волшебство —
Слабая дудочка и змея.
Лег я навзничь. Больше не мог уснуть.
Много все-таки жизни досталось мне.
«Темирбаев, платформы на пятый путь», —
Прокатилось и замерло в тишине.

1979


* * *

Дай Бог памяти вспомнить работы мои,
Дать отчет обстоятельный в очерке сжатом.
Перво-наперво следует лагерь МЭИ,
Я работал тогда пионерским вожатым.
Там стояли два Ленина: бодрый старик
И угрюмый бутуз серебристого цвета.
По утрам раздавался воинственный крик
«Будь готов», отражаясь у стен сельсовета.
Было много других серебристых химер —
Знаменосцы, горнисты, скульптура лосихи.
У забора трудился живой пионер,
Утоляя вручную любовь к поварихе.

Жизнерадостный труд мой расцвел колесом
Обозрения с видом от Омска до Оша.
Хватишь лишку и Симонову в унисон
Знай бубнишь помаленьку: «Ты помнишь, Алеша?»
Гадом буду, в столичный театр загляну,
Где примерно полгода за скромную плату
Мы кадили актрисам, роняя слюну,
И катали на фурке тяжелого Плятта.
Верный лозунгу молодости «Будь готов!»,
Я готовился к зрелости неутомимо.
Вот и стал я в неполные тридцать годов
Очарованным странником с пачки «Памира».

На реке Иртыше говорила резня.
На реке Сырдарье говорили о чуде.
Подвозили, кормили, поили меня
Окаянные ожесточенные люди.
Научился я древней науке вранья,
Разучился спросить о погоде без мата.
Мельтешит предо мной одиссея моя
Кинолентою шосткинского комбината.
Ничего, ничего, ничего не боюсь,
Разве только ленивых убийц в полумасках.
Отшучусь как-нибудь, как-нибудь отсижусь
С Божьей помощью в придурковатых подпасках.

В настоящее время я числюсь при СУ-
206 под началом Н.В.Соткилавы.
Раз в три дня караульную службу несу,
Шельмоватый кавказец содержит ораву
Очарованных странников. Форменный зо-
омузей посетителям на удивленье:
Величанский, Сопровский, Гандлевский, Шаззо —
Часовые строительного управленья.
Разговоры опасные, дождь проливной,
Запрещенные книжки, окурки в жестянке.
Стало быть, продолжается диспут ночной
Чернокнижников Кракова и Саламанки.

Здесь бы мне и осесть, да шалят тормоза.
Ближе к лету уйду, и в минуту ухода
Жизнь моя улыбнется, закроет глаза
И откроет их медленно снова — свобода.
Как впервые, когда рассчитался в МЭИ,
Сдал казенное кладовщику дяде Васе,
Уложил в чемодан причиндалы свои,
Встал ни свет ни заря и пошел восвояси.
Дети спали. Физорг починял силомер.
Повариха дремала в объятьях завхоза.
До свидания, лагерь. Прощай, пионер,
Торопливо глотающий крупные слезы.

1981


* * *

Самосуд неожиданной зрелости,
Это зрелище средней руки
Лишено общепризнанной прелести —
Выйти на берег тихой реки,
Рефлектируя в рифму. Молчание
Речь мою караулит давно.
Бархударов, Крючков и компания,
Разве это нам свыше дано!

Есть обычай у русской поэзии
С отвращением бить зеркала
Или прятать кухонное лезвие
В ящик письменного стола.
Дядя в шляпе, испачканной голубем,
Отразился в трофейном трюмо.
Не мори меня творческим голодом,
Так оно получилось само.

Было вроде кораблика, ялика,
Воробья на пустом гамаке.
Это облако? Нет, это яблоко.
Это азбука в женской руке.
Это азбучной нежности навыки,
Скрип уключин по дачным прудам.
Лижет ссадину, просится на руки —
Я тебя никому не отдам!

Стало барщиной, ревностью, мукою,
Расплескался по капле мотив.
Всухомятку мычу и мяукаю,
Пятернями башку обхватив.
Для чего мне досталась в наследие
Чья-то маска с двусмысленным ртом,
Одноактовой жизни трагедия,
Диалог резонера с шутом?

Для чего, моя музыка зыбкая,
Объясни мне, когда я умру,
Ты сидела с недоброй улыбкою
На одном бесконечном пиру
И морочила сонного отрока,
Скатерть праздничную теребя?
Это яблоко? Нет, это облако.
И пощады не жду от тебя.

1982


* * *

Устроиться на автобазу
И петь про черный пистолет.
К старухе матери ни разу
Не заглянуть за десять лет.
Проездом из Газлей на юге
С канистры кислого вина
Одной подруге из Калуги
Заделать сдуру пацана.
В рыгаловке рагу по средам,
Горох с треской по четвергам.
Божиться другу за обедом
Впаять завгару по рогам.
Преодолеть попутный гребень
Тридцатилетия. Чем свет,
Возить «налево» лес и щебень
И петь про черный пистолет.
А не обломится халтура —
Уснуть щекою на руле,
Спросонья вспоминая хмуро
Махаловку в Махачкале.

1985


СТАНСЫ

                    Памяти матери

I

Говори. Что ты хочешь сказать? Не о том ли, как шла
Городскою рекою баржа по закатному следу,
Как две трети июня, до двадцать второго числа,
Встав на цыпочки, лето старательно тянется к свету,
Как дыхание липы сквозит в духоте площадей,
Как со всех четырех сторон света гремело в июле?
А что речи нужна позарез подоплека идей
И нешуточный повод — так это тебя обманули.

II

Слышишь: гнилью арбузной пахнул овощной магазин,
За углом в подворотне грохочет порожняя тара,
Ветерок из предместий донес перекличку дрезин,
И архивной листвою покрылся асфальт тротуара.
Урони кубик Рубика наземь, не стоит труда,
Все расчеты насмарку, поешь на дожде винограда,
Сидя в тихом дворе, и воочью увидишь тогда,
Что приходит на память в горах и расщелинах ада.

III

И иди, куда шел. Но, как в бытность твою по ночам,
И особенно в дождь, будет голою веткой упрямо,
Осязая оконные стекла, программный анчар
Трогать раму, что мыла в согласии с азбукой мама.
И хоть уровень школьных познаний моих невысок,
Вижу как наяву: сверху вниз сквозь отверстие в колбе
С приснопамятным шелестом сыпался мелкий песок.
Немудрящий прибор, но какое раздолье для скорби!

IV

Об пол злостью, как тростью, ударь, шельмовства не тая,
Испитой шарлатан с неизменною шаткой треногой,
Чтоб прозрачная призрачная распустилась струя
И озоном запахло под жэковской кровлей убогой.
Локтевым электричеством мебель ужалит - и вновь
Говори, как под пыткой, вне школы и без манифеста,
Раз тебе, недобитку, внушают такую любовь
Это гиблое время и Богом забытое место.

V

В это время вдовец Айзенштадт, сорока семи лет,
Колобродит по кухне и негде достать пипольфена.
Есть ли смысл веселиться, приятель, я думаю, нет,
Даже если он в траурных черных трусах до колена.
В этом месте, веселье которого есть питие,
За порожнею тарой видавшие виды ребята
За Серегу Есенина или Андрюху Шенье
По традиции пропили очередную зарплату.

VI

После смерти я выйду за город, который люблю,
И, подняв к небу морду, рога запрокинув на плечи,
Одержимый печалью, в осенний простор протрублю
То, на что не хватило мне слов человеческой речи.
Как баржа уплывала за поздним закатным лучом,
Как скворчало железное время на левом запястье,
Как заветную дверь отпирали английским ключом...
Говори. Ничего не поделаешь с этой напастью.

1987


* * *

Неудачник. Поляк и истерик,
Он проводит бессонную ночь,
Долго бреется, пялится в телик
И насилует школьницу-дочь.
В ванной зеркало и отраженье:
Бледный, длинный, трясущийся, взяв
Дамский бабкин на вооруженье,
Собирается делать пиф-паф.
И — осечка случается в ванной.
А какое-то время спустя,
На артистку в Москву эта Анна
Приезжает учиться, дитя.
Сердцеед желторотый, сжимаю
В кулаке огнестрельный сюрприз.
Это символ? Я так понимаю?
Пять? Зарядов? Вы льстите мне, мисс!
А потом появляется Валя,
Через месяц, как Оля ушла.
А с течением времени Галя,
Обронив десять шпилек, пришла.
Расплевался с единственной Людой
И в кромешный шагнул коридор,
Громыхая пустою посудой.
И ушел, и иду до сих пор.
Много нервов и лунного света,
Вздора юного. Тошно мне, бес.
Любо-дорого в зрелые лета
Злиться, пить, не любить поэтесс.
Подбивает иной Мефистофель,
Озираясь на жизненный путь,
С табурета наглядный картофель
По-чапаевски властно смахнуть.
Где? Когда? Из каких подворотен?
На каком перекрестке любви
Сильным ветром задул страх Господен?
Вон она, твоя шляпа, лови!
У кого это самое больше,
Как бишь там, опереточный пан?
Ангел, Аня, исчадие Польши,
Веселит меня твой талисман.
Я родился в год смерти Лолиты,
И написано мне на роду
Раз в году воскрешать деловито
Наши шалости в адском саду.
«Тусклый огнь», шерстяные рейтузы,
Вечный страх, что без стука войдут...
Так и есть — заявляется Муза,
Эта старая блядь тут как тут.

1992


* * *

Как ангел, проклятый за сдержанность свою,
Как полдень в сентябре — ни холодно, ни жарко,
Таким я делаюсь, на том почти стою,
И радости не рад, и жалости не жалко.
Еще мерещится заката полоса,
Невыразимая, как и при жизни было,
И двух тургеневских подпасков голоса:
— Да не училище — удилище, мудила!
Еще — ах, Боже ты мой — тянет остриё
Вечерний отсвет дня от гамака к сараю;
Вершка не дотянул, и ночь берет свое.
Умру — полюбите, а то я вас не знаю...
Подняться, выпрямиться, вздрогнуть, чтобы что:
Сказать идите вон, уважьте, осчастливьте?
Но полон дом гостей, на вешалке пальто.
Гостей полным-полно, и все молчат, как в лифте.
NN без лифчика и с нею сноб-юнец.
Пострел из Зальцбурга и кто-то из Ростова.
И птичка, и жучок, и травка, наконец,
Такая трын-трава — и ничего другого.

1995


НА СМЕРТЬ И. Б.

Здесь когда-то ты жила, старшеклассницей была,
А сравнительно недавно своевольно умерла.
Как, наверное, должна скверно тикать тишина,
Если женщине-красавице жизнь стала не мила.
Уроженец здешних мест, средних лет, таков, как есть,
Ради холода спинного навещаю твой подъезд.
Что ли роз на все возьму, на кладбище отвезу,
Уроню, как это водится, нетрезвую слезу...
Я ль не лез в окно к тебе из ревности, по злобе
По гремучей водосточной к небу задранной трубе?
Хорошо быть молодым, молодым и пьяным в дым —
Четверть века, четверть века зряшным подвигам моим!
Голосом, разрезом глаз с толку сбит в толпе не раз,
Я всегда обознавался, не ошибся лишь сейчас,
Не ослышался — мертва. Пошла кругом голова.
Не любила меня отроду, но ты была жива.

Кто б на ножки поднялся, в дно головкой уперся,
Поднатужился, чтоб разом смерть была, да вышла вся!
Воскресать так воскресать! Встали в рост отец и мать.
Друг Сопровский оживает, подбивает выпивать.
Мы «андроповки» берем, что-то первая колом —
Комом в горле, слуцким слогом да частушечным стихом.
Так от радости пьяны, гибелью опалены,
В черно-белой кинохронике вертаются с войны.
Нарастает стук колес, и душа идет вразнос.
На вокзале марш играют — слепнет музыка от слез.
Вот и ты — одна из них. Мельком видишь нас двоих,
Кратко на фиг посылаешь обожателей своих.
Вижу я сквозь толчею тебя прежнюю, ничью,
Уходящую безмолвно прямо в молодость твою.
Ну, иди себе, иди. Все плохое позади.
И отныне, надо думать, хорошее впереди.
Как в былые времена, встань у школьного окна.
Имя, девичью фамилию выговорит тишина.

1997


* * *

близнецами считал а когда разузнал у соседки
оказался непарный чудак-человек
он сходил по-большому на лестничной клетке
оба раза при мне и в четверг
мой народ отличает шельмец оргалит от фанеры
или взять чтоб не быть голословным того же меня
я в семью возвращался от друга валеры
в хороводе теней три мучительных дня
и уже не поверят мне на слово добрые люди
что когда-то я был каждой малости рад
в тюбетейке со ртом до ушей это я на верблюде
рубль всего а вокруг обольстительный ленинабад
я свой век скоротал как восточную сказку
дромадер алкоголя горячечные миражи
о сними с меня жено похмельную маску
и бай-бай уложи
пусть я встану чем свет не таким удручающим что ли
как сегодня прилёг
разве нас не учили хорошему в школе
где пизда марьиванна проводила урок
иванов сколько раз повторять не вертись и не висни
на анищенко сел по-людски
все открыли тетради пишем с красной строки
смысл жизни

1998


* * *

Фальстафу молодости я сказал «прощай»
И сел в трамвай.
В процессе эволюции, не вдруг
Был шалопай, а стал бирюк.
И тем не менее апрель
С безалкогольною капелью
Мне ударяет в голову, как хмель.
Не водрузить ли несколько скворешен
С похвальной целью?
Не пострелять ли в цель?
Короче говоря, я безутешен.

2000


* * *

Ржавчина и желтизна — очарованье очей.
Облако между крыш само из себя растет.
Ветер крепчает и гонит листву взашей,
Треплет фонтан и журнал позапрошлых мод.

Синий осенний свет — я в нем знаю толк как никто.
Песенки спетой куплет, обещанный бес в ребро.
Казалось бы, отдал бы все, лишь бы снова ждать у метро
Женщину 23-х лет в длинном черном пальто.

2004


* * *

Ни сика, ни бура, ни сочинская пуля —
иная, лучшая мне грезилась игра
средь пляжной немочи короткого июля.
Эй, Клязьма, оглянись, поворотись, Пахра!

Исчадье трепетное пекла пубертата
ничком на толпами истоптанной траве
уже навряд ли я, кто здесь лежал когда-то
с либидо и обидой в голове.

Твердил внеклассное, не заданное на дом,
мечтал и поутру, и отходя ко сну
вертеть туда-сюда — то передом, то задом
одну красавицу, красавицу одну.

Вот, думал, вырасту, заделаюсь поэтом —
мерзавцем форменным в цилиндре и плаще,
вздохну о кисло-сладком лете этом,
хлебну того-сего — и вообще.

Потом дрались в кустах, ещё пускали змея,
и реки детские катились на авось.
Но, знать, меж дачных баб, урча, слонялась фея —
ты не поверишь: всё сбылось.

2007

Эксперты

Студийцы

Оксана Васякина поэт
Москва
Родилась в 1989 году в городе Усть-Илимске Иркутской области. Жила и работала в Новосибирске, Алма-Ате, Иркутске, Астрахани, теперь живет в Москве.
подробнее


Виктор Багров
Кондопога
Родился в 1992 году и вырос в городе Кондопога. В 2008 году окончил профессиональное училище №15, после чего работал поваром на Кондопожском ЦБК. Публиковался в местной газете «Авангард», снимался в эпизодической роли в фильме Андрея Галицкого «Диалоги Платона». Участник Недели молодой поэзии в Москве. Живёт в Санкт-Петербурге.
подробнее

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service