Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
Россия

Страны и регионы

Санкт-Петербург

к списку персоналий напечатать
Павел Крусанов во дворе клуба «Платформа». Санкт-Петербург, 4.09.2004
Павел Крусанов
прозаик, издатель
Родился 14 августа 1961 года

Фото: Дмитрий Кузьмин

Визитная карточка
Кто-то налил по горло в этот город ярчайшие сны. Я вижу, как идет по тротуару Среднего Hурия Рушановна. Она погружена в обычное свое дурацкое глубокомыслие. Вот достает она из сумки банан, гроздь которых я подарил ей по случаю татарского сабантуя, и неторопливо сама с собой рассуждает, немо шевеля губами, что Антон-де Павлович Чехов, не-дай-бог-пожалуй-чего-доброго, был германо-австрийским шпионом, ведь последними словами, которые произнес он перед смертью, были: "Ихь штербе" – "Я умираю". "Hет, – думает Hурия Рушановна, – фон Книппер-Чеховой не по зубам вербовать классика. Вероятно, Антона Павловича подменили двойником на Сахалине или по пути туда-обратно". Счетовод-товаровед удивляется прыти колбасников и, обходя лужу, словно невзначай роняет на асфальт у дома, где живет герой моего сна, банановую кожурку. Колготки на суховатых икрах Hурии Рушановны забрызганы капельками грязи. А вот дворник Курослепов – циник и полиглот. Он знает три основных европейских языка плюс португальский и латынь. Курослепов уверен, что лучшие слова, какие можно сказать о любви, звучат так: "Фомин пошел на улицу, а Софья Михайловна подошла к окну и стала смотреть на него. Фомин вышел на улицу и стал мочиться. А Софья Михайловна, увидев это, покраснела и сказала счастливо: "как птичка, как маленький"". Эти слова написаны на обоях его комнаты, над кроватью. Курослепов метет тротуар у дома, где живет герой моего сна, который еще не появился, который появится позже. Метла брызжет в прохожих жидкой грязью. Банановая кожурка не нравится дворнику, он сметает ее за поребрик, едва не налепив на замшевый ботинок спешащего господина. Подметая тротуар, Курослепов, разумеется, думает, что занимается не своим делом. Мысль весьма чреватая мышью, взращенная расхожим заблуждением, будто человек выползает в слизи и крови из мамы для какого-то своего дела. Hахальство-то какое... Метла и Курослепов исчезают, как кириллические юсы, куда-то за предел сознания, в архетип, в коллективное бессознательное, что ли, – не помню, что за чем. Они сделали свое дело. К тротуару мягко подкатывает девятая модель "Жигулей". За рулем сидит некто, при первом взгляде напоминающий колоду для – хрясь! – разделки туш, т.е. вещь грубую, но в своем роде важную. Однако если остановить здесь скольжение взгляда хотя бы до счета восемь, то на три колода станет шаловливо надутой предохранительной резинкой, на пять – выковырянным из колбасы кусочком жира, а к концу счета – соринкой в глазу, которую и не разглядеть вовсе, а надо просто смыть.

Из рассказа "Сотворение праха"


Биография

Окончил Ленинградский педагогический институт им. А.И.Герцена по специальности "география и биология". Работал осветителем в театре, садовником, техником звукозаписи, инженером по рекламе, печатником офсетной печати, с 1989 года – в издательствах на редакторских должностях. Был членом литературной группы "Гастрономическая суббота", в 1983-88 участвовал в выпуске одноимённого журнала, где опубликовал рассказы и роман "Где венку не лечь". В 1996 г. книга рассказов "Знаки отличия" выдвигалась на премию "Северная Пальмира"; лауреат премии журнала "Октябрь" за 1999 год (за роман "Укус ангела"). Автор 7 книг прозы, переложения эпоса "Калевала" и ряда издательских проектов (журнал "Ё", книжная серия "Версии письма" и т.д.). С 1992 года — Член союза писателей. Живет в Санкт-Петербурге.
Прямая речь

Хороший текст, если говорить умозрительно, а мы именно так и говорим, всегда тяготеет к максимальной свободе. В том числе к свободе от жанров и направлений. В идеале, наверное, даже к свободе от читателя, по крайней мере, от его встречного ожидания: "дай нам это", "расскажи нам то, что мы хотим услышать". Я испытываю пристрастие именно к такому тексту.



Похоронная тенденция в настроениях определённой части литераторов вполне закономерна, поскольку логически вытекает из установки реализма как главенствующего ныне литературного направления быть «ближе к жизни», а в идеале слиться с ней в одно. Понимаете – не метафорически осмыслить её, жизни, существо, не взбодрить ей кровь величием духа и дерзостью порыва, а просто раствориться в жизни, стать не кувшинкой, не лилией на водной глади, а плодородным и питательным придонным илом. Между тем реализм как большой стиль вышел на художественную арену лишь в XIX веке – вышел и сразу же узурпировал право на первородство. Но ведь до того литература, как и искусство в целом, несколько тысячелетий припадала совсем к иному источнику – к мифу, преданию – и черпала вдохновение именно оттуда. Собственно, литература сама и была мифом, карнавалом, из раза в раз воспроизводящейся мистерией. Реализму нет и двух веков от роду, а он хоронит то, что в культуре традиции существовало до него и недурно без него обходилось в течение как минимум трёх миллениумов. Хамство-то какое. Собственно, подобная позиция лишь свидетельствует о кризисе самого реализма, не выдерживающего конкуренции с освободившимся от оков позитивизма мифом. Новым мифом, который является нам то в виде латиноамериканского магического реализма, то в виде мамлеевского метафизического реализма, то в виде балканской магии реальности.

Предложный падеж

Крусанов изобрел, как можно стилистику Павича применить к анализу русской действительности и современного русского сознания. При этом стилистика во многом изменяется, существенным оказывается не только движение между культурами (важное для героев Павича), но и расслоение и перемешивание времен. Получившийся результат, однако, напоминает не только Павича, но и грандиозный постмодернистский кинобоевик.

Одна из задач того нового, но уже ощутимого жанра, в котором существует роман Крусанова, - создать "еретическую", смешанную мифологию, которая была бы убедительна, как новый миф, но особый - он не обосновывает жизнь, а сдвигает реальность. Такое мифотворчество - и не исправление, и не совсем пародирование существующей мифологии, а исследование подсознания человека и общества - рефлексия, имеющая значимость символического действия.

Библиография
Одна танцую
Роман, рассказы. — СПб.: Тритон, 1992. — 320 с.

Знаки отличия
СПб.: Борей-Аrt, 1995. — 78 с.

Рассказы, повесть. — СПб.: Борей-Арт, 1999. — 268 с.

Роман. — СПб.: Амфора, 2000. — 349 с.

Повесть, рассказы. — СПб.: Амфора, 2000. — 314 с.
Ночь внутри
Роман. — СПб.: Амфора, 2001. — 250 с. — Наша марка

Другой ветер
СПб.: Амфора, 2002. — 285 с.

Роман. — СПб.: Амфора, 2002. — 268 с.

Действующая модель ада: Очерки о территоризме и террористах
М.: АСТ, 2004. — 223 с.

Американская дырка
Роман. — СПб.: Амфора, 2005. — 396 с.

О нём пишут

Крусанов П. Мертвый язык. СПб.: Амфора, 2009. – 320 с.
Алексей Шепелёв

Варвара Бабицкая

Интервью с Павлом Крусановым


Интервью с Павлом Крусановым



Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service