Небо в узлах и бицепсах и в жуках стеклянных.
Данте флорентиец разобран в четыре жука,
ныряющих в куст сирени, – в ночных океанах
плывут субмарины соцветий, журча,
ныряют во впадину, утром томятся в стаканах.

Он парит в сфере Солнца, меняя конфигурацию
от линии до пирамиды, вползает в объём
причёски, распавшейся, как в лёд Флоренция,
он сражается с прядями, он окутан огнём
их завитков, ван-гогом, заколкой, вибрацией.

Раздвижное небо, раздвинутое
синей фугой в четыре жука,
зачерпнуть бы из пряди развившейся
ложку света да лишку луча,
чтоб могила пошла через край, как сирень горяча!

Они летают, как сошедший объём.
Мир выбежал из себя, но стоит в глазах,
как вечерний наряд с разгерметизацией в нём,
вынувшей из неё ребро и азарт,
наколовшей на глянец, на монитор вдвоём.


Из поэмы «Самурай»

Окончил филологический факультет МГУ, после чего работал на телевидении. До 1998 г. писал и публиковался под именем Андрей Суздальцев. Автор романов «Орфей», «Мотылек», книги сказок, статей и повестей, нескольких поэтических сборников.

Печатался в журналах «Новая Юность», «Комментарии», «Арион», «Октябрь», «Дружба народов», «Воздух», участник антологий «Строфы века» и «Антология русского верлибра».

Тавров умеет создавать пространство одного предмета, который движется сквозь другое множество пространств, проходя их насквозь, выскальзывая и не нарушая их сосредоточенного существования, но унося на себе их части, неосязаемые, как взгляды, направленные на них. Но и прикосновение тоже важно. Мир Таврова — чувствующий, близко поднесенный к ладоням, настаивающий на прикосновении. Тактильные ощущения шершавости створок ракушек, колкости песка <...>. Мир поддается познанию на ощупь, «зрячими пальцами», которые создают и интимность, и приближение, и еще одно чувствующее пространство родства.