Небо в узлах и бицепсах и в жуках стеклянных.
Данте флорентиец разобран в четыре жука,
ныряющих в куст сирени, – в ночных океанах
плывут субмарины соцветий, журча,
ныряют во впадину, утром томятся в стаканах.
Он парит в сфере Солнца, меняя конфигурацию
от линии до пирамиды, вползает в объём
причёски, распавшейся, как в лёд Флоренция,
он сражается с прядями, он окутан огнём
их завитков, ван-гогом, заколкой, вибрацией.
Раздвижное небо, раздвинутое
синей фугой в четыре жука,
зачерпнуть бы из пряди развившейся
ложку света да лишку луча,
чтоб могила пошла через край, как сирень горяча!
Они летают, как сошедший объём.
Мир выбежал из себя, но стоит в глазах,
как вечерний наряд с разгерметизацией в нём,
вынувшей из неё ребро и азарт,
наколовшей на глянец, на монитор вдвоём.
Из поэмы «Самурай»
