* * *

ночью плачет отребье
просит места в раю
разбухают деревья
как чаинки в чаю
кто-то воет и лает
в молоке декабря
кто-то ветку ломает
грубо дверь отворя
потихоньку калитку
крышу стену стекло
как подошвой улитку
по земле развезло -
хрустнуло и пропало
утонуло во мгле

до чего меня мало
мало в этом котле
в этом месиве свежем
в новом мира клочке
в реве, в хоре медвежьем
в страшном божьем зрачке

Окончила романо-германское отделение филологического факультета МГУ. Работала журналистом, переводчиком, учителем английского языка. Была соредактором сетевого литературного журнала «Textonly».

А вот Евгения Лавут серьезна, я бы даже сказала, похоронно серьезна. И есть от чего – жизнь для нее лишь передышка перед небытием, растянутое умирание. Отсюда навязчивая тема физической ущербности, немочи, патологии («гладит меня по голове культею холодной...», «подайте слабому глухому/ страдающему малокровьем»). Амуру (невзирая на название книги) тут не разгуляться («только прости если я засыпаю/ так и не захотев,/ потому что слишком/ близко к окну стоят эти ели в белом/ строгие как медсестры»). Любовь тоже намеренно, декларируемо ущербна: («Твоя шапка пахла дохлыми мотыльками...»). Она всего лишь защита от ужаса небытия, причем защита ненадежная, легко сдающая позиции (как следует из «Лотофагов» – пожалуй, самого сильного стихотворения сборника) сну, забытью, безумию



Опыт, разделивший двух героинь книги, - прежде всего опыт преодоленной немоты. Стихи полны памятью о том времени, когда о словах и речи не было. Слова потерялись - и чудом нашлись. Радость находки как будто подымает стихи, отделяет их от поверхности листа. Простые слова, но какие-то окрыленные. Обращенная в письмо устная речь: слово, которое аукнулось - и откликнулось.