Пушкин в детстве казался огнём, кровяным, бьющим из незаживающей раны: рана начиналась глубоко в аду, и Пушкин-стебель слал огненную кровь к цветку-Солнцу. В упор я на Солнце смотрю совсем не поэтому: встречаясь с ним взглядом, иметь на уме словесность, хоть и ангельскую, неловко, но Солнце для меня – Пушкин: Пушкин, которому так высоко, что уже не больно.
        В младших классах не доставал до письменного стола. Он у меня сразу был «взрослый», и, чтобы я мог дотянуться, мне на «взрослый» же стул клали довоенный однотомник Пушкина.
        Русский ПОЭТ – один, раз навсегда. Остальные – самозванцы, Наследники (не вульгарные «наследники Пушкина», но «новые Поэты»: «новый Поэт» в идеале соотносится с Пушкиным, как Мессия с Богом-отцом: НОВЫЙ ПОЭТ в единицу времени может быть только один).
        Прочие поэты – факультатив; честны они настолько, насколько согласны с настоящим своим положением – апостолов, фарисеев, лжемессий второго порядка/двойников самозванца-Наследника (очень часто получается взаимное двойничество без настоящего Наследника: так не кончается безвременье).
        Работает самозванчество/мессианство просто: «Новый поэт» становится на пушкинских фоне и пьедестале (именно пушкинских; других в – завязанном на коллективное – бессознательном самозванца нет и не может быть) – и, повинуясь ПРИЗВАНИЮ, присваивает нимб-венец, а на пьедестале становится выше – считая, что вырос; вот он уже смещён достойнейшим, смещён без собственных колебаний: в самозванчестве всё честно.
        «Кто на свете всех милее»...
        Для настоящего самозванца – по-настоящему, так или иначе, ПРИЗВАННОГО, имеющего («а с чем сравнить?») основания считать себя Мессией, – самозванчество – до конца – мученический подвиг, счастливый самоотвержением (всеми наградами за него) и насмерть отравленный тем, что –
        НЕ ПУШКИН.
        НЕ ПУШКИН не значит: «не гений и ни для чего не нужен; вся жизнь ошибка»; и не о принятости-непринятости здесь речь. Речь о том, что любой наблюдающий тебя-поэта (да и ты-поэт, когда тебя видно) не просто знает, а - внутренне, глубоко и горько,– недоумевает: НЕ ПУШКИН.
        Кто бы ты ни был, что бы сверх возможного ни мог – тебе ПРОЩАЮТ, а себя ЖАЛЕЮТ за то, что – ты – НЕ ПУШКИН.
        Кольца дыма восьмёрками, любовь, кирпичные потолки, улыбки – пусть это вечная юность, пусть – Бог Голубиной книги, но на всём и на всех тавро Пустоты – большее нас, делающее нас проницаемыми: бессмысленно неуязвимыми, пытающимися ранить себя, а – брешь вместо раны, НЕ ПУШКИН.
        Это текст о любви, он написан на второй день после третьей за лето попытки самоубийства. Здесь всё неправда.