Страны и регионы

Художественным событием становится то, что отменяет данность и устанавливает новую возможность. Преодоление кавычек – одна из вероятностей невероятного события. Новое всегда ищет исключительную, исключенную возможность и вырывает ее из области молчания (или шума, который можно рассматривать как особое «шумное» молчание). Этот язык на границе молчания, у «края ночи», переходит в ведение других стихий. Слово может быть изъято из структур определенного, состоявшегося, «установочного» языка и взято заново как материал для неведомой речи. ... Чтобы родиться заново из пены языка, слово должно пройти стадию невменяемости, языкового расплава, только после этого обнаружится возможность непредсказуемых связей. Но это будет уже «другое» слово.

Такая мутация самой поэзии, побуждаемая мечтой о совершенной адекватности, и есть ее единственная речь. Поэзия говорит что-то своим движением, изменением. Это всегда существование на грани, на границе – между озарением и инерцией, между нормой и ее разрушением, между жизнью языка и просто жизнью.

Михаил Айзенберг не дает ни себе, ни читателю поблажки и роздыха в экскурсии по своим и нашим обыденным мукам. Но в случае творческой удачи, «выпрямительного вздоха», облегчение приходит нежданно-негаданно не логическим (логика тут бессильна), а гармоническим путем, каким и бывает, каким и должно быть подлинное выстраданное избавление.



Фразы, нарождающиеся из какого-то цепенящего мозгового гула, и в уже готовом виде: с жесткими напряженными рифмами, с паузами, с мужественным тяжелым звуком. Акустические перепады, жуткие передергиванья смысловой ткани, в иных случаях вызывающие безотчетную панику либо рефлекторные позывы смеха, у Айзенберга таинственным образом служат цели прямо противоположной: сжать зубы, сомкнуть кулак, в очередной раз достойно встретить смятение, хаос, обреченность.



Ощущаемая на почти органическом уровне оригинальность поэтики Айзенберга решительно ускользает от возможности ее сколь-нибудь достоверного описания. Единицей текста выступает не слово, не строка, не период, но интонация. Интонация игнорирует посредника, она входит в состав крови столь же решительно, сколь и незаметно.



Михаил Айзенберг как будто переносит нас в некое волшебное место, где сквозь туман мы видим местность, узнаваемую по нескольким сверхточным штрихам. Свет, тень, контур, блик складываются не в гравюру или лубок, а в живые, всамделишные ландшафты. Ни одного фальшивого слова — ни одной неверной черты. Тема Айзенберга — эстафета жизни, немного печальное бессмертие рода с необходимым отчуждением от себя, но бессмертие здесь и сейчас.