Я поняла в горячке этой, зачем риторика грузинам,
Иначе – смерть им, перегретым, и только нитроглицерином
Луны рассыпавшийся бисер, сиреневые статуэтки
Деревьев, и во всём Тбилиси – такие ангельские детки.

Верчусь, а не лечусь, и маюсь в твоём зубосверлильном кресле,
Москва, зачем я здесь рождаюсь и умираю в Цхнетском лесе!
Шоссе Коджорское всё гонит на пик с отвесною стеною,
Кишит огнями преисподней ночной Тбилиси подо мною,
И я, как в бесноватом лифте, гляжу на май ещё затворней
В калейдоскопе лиц и листьев, под хрип Куры с Арагвой в горле.
Я щёки розовым накрашу, закашляюсь чахоткой лисьей,
Чтобы не голой замарашкой мне – в театральный гуд Тбилиси!
Воскликну: батоно Ромео, меня родные оборжали,
Облаяли твои Монтекки! Как призрак на руинах Джвари,
Стою ручным и нежным барсом, что был убит недобрым Мцыри,
И нет спасенья чужестранке ни в странных снах, ни в странном мире.
Я поняла в горячке этой, зачем риторика грузинам,
Иначе – смерть им, перегретым, и только нитроглицерином
Луны рассыпавшийся бисер, сиреневые статуэтки
Деревьев, и во всём Тбилиси – такие ангельские детки.

1985