|
*
в прихожей я надеваю зрение на своих маленьких, слух им даю с собой,
укутываю в осязание,
и реву: «всё что есть у меня, а такие уроды»,
потом одёргиваю по мелочи: двигаю камень у моря,
поправляю лист на дереве у дороги,
пёрышко на мясном обрыве, где кошачья слюна вместо сердца плещется,
и ещё кое-что, что делает это голубем;
кровь гнилую слизываю с пальца задумчиво и присматриваюсь –
вот и внимание село как-то, можно уже их выпустить;
и они уходят, а придут, так рвоту несут в ладошках,
на них плёнку пота, и всё, что дала им, рваное;
я их просила: надежду, что-нибудь, чтобы подохли,
что-то умыть лицо, наконец
вымыв связь мою, на обороте отсюда его связавшую,
а они мне: рвоту, пот и всё, что дала им — рваное;
я их замечала так долго, как только ждут смерти матери,
на всех поворотах, откуда изнанка свершается,
собирала копчёное их дыхание,
изыскивала, как видят меня со спины, через рюмку,
в предвосхищении фотографии,
и, разламывая клеща взглядового, вскормила этим по капле их,
а они мне: рвоту, пот и ресничку антихриста;
нечего делать: забираю подарки их, и куда ни поставлю,
всюду из них вырастают воспоминания
|
