Литературные проекты

        Собственно речевое движение Арсения Ровинского состояло на первых порах в подборе каких-то «фирменных» слов, внутренне родственных друг другу. Что-то подобное соединению химических элементов, приводящему к новой формуле поэтического вещества. В этом был свой смысл — как в пересоздании языка для новых нужд. Имелось в виду, что такое новообразование теперь и есть «родная речь».
        Такое уже случалось. Если кто помнит, в конце 80-х у самых разных авторов вдруг обнаружился общий — чуть иронический, чуть скабрёзный — тон: общее место времени. Но Ровинскому удалось сделать из общего места своего времени частный поэтический вывод.
        Это не просто «язык метафор», но сама речь становится языком только в переносном значении, сама по себе и целиком становится метафорой. Не стоит удивляться, что внутри такого языка происходит полная смена (замена) функций, и именно метафоры нагружаются прямым значением. Странным образом в этом «личном» языке было мало личного, частного, но много общего, даже общественного.
        Эта речь была чем-то нагружена: политикой, злободневностью. К каждому слову было подвешено какое-то грузило. Зачем? Вероятно, затем, чтобы сделать речь значимой и весомой — сегодняшней. Сложные смысловые конструкции и перифразы отсылают к общеизвестным вещам: власти и войне, Кремлю и Чечне. Метафоры становятся эмблемами; метафорика — эмблематикой.
        Груз этих неожиданно-прямых значений действительно делал слова Ровинского весомыми, он же отбирал у них какую-то свободу — отрыва и возможного полёта.
        Это был какой-то знаковый язык. Каждое слово становится знаком принадлежности — этому месту и этому времени. Но какой-то замещённой, именно литературной принадлежности. (А.Р. с 1991 года проживает в Дании, что очень в данном случае показательно.)
        Письмо Ровинского объясняется знаками. Это не очень привычно, не слишком удобно; это сужает разговор и держит речь в кругу определённых тем.
        Но, как справедливо отмечают критики, Ровинский — очень динамичный автор. Следующий этап его движения — «Стихотворения с нерусскими названиями». Это первая проба кавычек — намёк на иностранное происхождение (кого? автора? или самих стихов?).
        Когда Ровинский позволял себе пользоваться только словами, привязанными к этому месту и времени, такими они и оставались — привязанными. Чтобы обрезать эти связи и позволить стихам взлететь, ему пришлось отдать свои стихи другому автору — персонажу (Резо и пр.).
        И именно этот чужой голос стал для Ровинского родным. Более того: именно такой порхающий голос только и способен держаться на весу в сегодняшнем воздухе.
        

        Стихи Арсения Ровинского — это атлас забытых осколков стран и эпох, где Трансвааль соседствует с Ленинградом, а «выход к морю» оказывается не географическим понятием, но детской обидой на несостоявшееся путешествие. Точнее, это исследование вторичных кодов идеологий через последовательную материализацию лирических переживаний. А если совсем точно, то это театр без зрителей, где актёры забыли текст, но спектакль идёт. Ровинский не восстанавливает язык — он роется в его обидах, находя там чужие голоса, обрывки песен, случайные фразы, которые уже никогда не будут обижаться на нас. Поэтому в его отчаянной серьёзности политические лозунги прозвучат с интонацией колыбельной, а любые властные притязания обернутся прыжками обезьян, сорвавших старые декорации.
        Топика Ровинского — предвоенный городок, а не столица, окраины быта, призрачные притоки рек — не Нева, а Невка, населённая чудовищами. Дилетантизм всех прошлых империй выглядит у Ровинского откровенно, как никогда. В его стихах обычно нет развития действия, но абсурдное столкновение живого с живым; в его новом барокко природа-дилетант порождает разные нелепые и побочные формы живого.
        Поэзия Ровинского как целое — инструкция по сборке неудачного шоу, где смешное не смешно, трагичное надумано, поп-культура инфантильна, а самые простые слова звучат как шифр, который бросают, не расшифровав, и здесь начинаются исторические катастрофы. Сны в его поэзии впервые стали товаром, который не берут на рынке. Прежде в поэзии сон хоть как-то подкупал, здесь сны — вещания Кассандры и одновременно язык, который никому не принадлежит, res nullius.
        Его пророки, авгуры, боги и хтонические существа — просто захватчики комфортных речевых лакун. Тогда в мире невозможно не только похвальное слово, но даже эпитафия. Поэзия Ровинского — не бартовское «удовольствие от текста», но удовольствие-ужас от того, что многое в мире устроено без текста. Удовольствие от кошмара — частая тема его стихов. Привычная заворожённость словами и повторениями уже невозможна. Ровинский экспериментирует с суггестивностью, чтобы показать, что её уже не будет. Можно только колонизировать сны, потому что лишь они находят выход к морю.
        

        В стихах Арсения Ровинского я вижу некое погружение в (ир)реальность, в котором окружающий нас мир показан со сдвигом. Это не вполне сказочное пространство, поскольку Ровинский пишет взрослые/жуткие, порой полифонические сказки, благодаря чему они и магнетизируют читателя. Это магический реализм от поэзии, где магия остаётся на внутренней стороне картинки/восприятия и практически незаметна для читателя. С обязательной прививкой перманентно близящегося чуда, подчас разваливающегося (здесь я представляю камни Стоунхенджа) при соприкосновении с ожесточённой реальностью.
        Когда мы говорим о Шамшаде Абдуллаеве, то его грезящаяся Фергана, в которой от реальной Ферганы остаётся только место, — представляется как Эдем, божественный сад, в котором можно жить — и жить прекрасно. У Ровинского это скорее не сновидческое, а демиургическое пространство. Он не себя — нас погружает в сон, в котором мы (не он!) путешествуем по создаваемым им мирам.
        Вроде бы реальность, но подёрнутая дымкой. Не розовые очки, а сдвинутый мир; аналог перевёрнутого, который мы видели в стихотворении Хельги Ольшванг «Условимся, что эта рябь и есть дно озера...» (из книги «Голубое это белое»). Но тут мы смотрим не наоборот — иначе. И это иначе часто вызывает восторг.
        Я работал над книгой Ровинского «Сева не зомби», с неё начался издательский проект POETICA (и доменное имя проекта licenzapoetica, в значении поэтической вольности, игры, вообще-то придумал Арсений). 12 ноября 2021 года — день рождения и проекта, и книги. Будто бы открывалась одна дверь, когда другая начала закрываться: в нашем интервью Арсений сказал, что с ним самим, Леонидом Швабом и Фёдором Сваровским новый эпос закончится.
        Отчасти это справедливо. Время циклично, и поэтический приём, направление, школа etc. должны быть исчерпаны; нет смысла вечно ворошить труп метареализма, но то, как его сейчас пересоздают молодые, — выглядит ремейком давней франшизы, имеющий все шансы превзойти оригинал. Потому что и приём, и направление, и метод нужно обновлять. Из литературных песочных часов проваливается время. Мы говорили об этом с Шамшадом Абдулаевым (незадолго до его ухода). Он считал, что ферганской школы уже нет, о ней нужно забыть. Что только в забвении, полностью уйдя в сновидческое пространство, у ферганских поэтов есть шанс посмертно выжить.
        А о новых эпиках, я считаю, забывать не нужно, потому что их поэзия иная. Это не эдемский сон: нас будто погружают в него, залечивая раны, нанесённые реальностью. И вроде бы онейрическое пространство схоже почти один в один. Но почему нам уже не так больно? Почему мы вновь ощущаем себя людьми? И просыпаемся полные вновь заведённого сердца?
        

        Живой и многомерный мир стихов Ровинского показывает жизнь малозначимых, иногда спорных в своих моральных качествах людей, живущих где-то на периферии вселенной. Но особенность поэтики и повествования превращает незначимое в чрезвычайно значительное, метафизически и эпически важное. Герои Ровинского говорят о сиюминутных мелочах на языке маленьких людей. Но эти мелочи возводятся в ранг откровений, за которыми угадывается смысл бытия.

        С детства люблю сушёные китайские грибы, продающиеся в форме непохожих на еду невзрачных брикетов размером со спичечный коробок, иногда — с сигаретную пачку. Не только из-за вкуса. Завораживает процесс подготовки: будучи залит кипятком, этот чёрно-серый параллелепипед раскрывается и заполняет собой посуду, в несколько раз увеличиваясь в размерах. И имея шанс в умелых руках трансформироваться ещё раз.
        Концентрированная поэзия Арсения Ровинского — как тот брикет грибов: если вы не понимаете, что с ним делать, останетесь голодным. А если понимаете, перед вами открываются некоторые перспективы.
        Ровинский смотрит в мир и сжимает свои наблюдения за его физическими и метафизическими событиями в чрезвычайно лаконичные тексты, на первый взгляд максимально герметичные, не поддающиеся быстрой расшифровке, иногда будто косноязычные. Но это ложное впечатление. Просто эти стихи более требовательны к читателю. Теснота стихового ряда (по Тынянову) — предельная.
        Ровинский позволяет внимательному читателю увидеть мир как бы отовсюду — совершенно разными глазами. Он хотя и помещает себя или, как сказал бы филолог, говорящего субъекта время от времени в некоторые культурно-географические контексты (как в ранних текстах или стихах Резо Схолия), но чаще всего определить, кто этот говорящий, довольно затруднительно.

                   Надир, молодой охотник, тенор
                   и Лейла, сопрано
                   ночью в бухте на берегу Индийского океана
                   запекают в костре варана

                   у него волосики на ушах волосики на ушах думает Лейла
                   океан и эта ночь у всех одинаковый думает Лейла
                   и костёр и первый варан у всех одинаковый у всех одинаковый

        Никаких объяснений, подсказок, воды (кроме вод Индийского океана). Но в голове уже заработал кинотеатр, проявляется предыстория Надира и Лейлы, слегка ёкает сердце, замирает дыхание. Лейла навсегда поселилась в моём сердце (а может — жила там, но ждала пробуждения?).

                   когда приезжаешь видишь
                   многое изменилось
                   всё-таки тридцать лет

                   Рудик, сын Марлены Андреевны, занимается фотографией
                   аисты после дождя
                   мама Марлена
                   много других фотографий

        Кто говорит в этих стихах? — грузин, русский, (пост)советский, экспат, иммигрант, червь, бог? — трудно поймать автора: он постоянно убегает, смещая внимание с себя на старательно и любовно упакованный автором образ. Распаковывать его, видеть, как на твоих глазах иногда из менее чем десяти строк рождается целый мир, — настоящее читательское счастье.