Литературные проекты

        Стычки вокруг роли искусственного интеллекта в культуре уже вовсю полыхают, но поэзию напрямую не затрагивают. Тем не менее, первые опыты исподволь идут: пока достоверно установлено, что широкий читатель в слепом эксперименте предпочитает настоящим Байрону и Уитмену машинно-сгенерированные имитации, воспринимая их как более подлинные. Это скорее хорошая новость, чем плохая: имитируемость — один из признаков действительно мощной авторской индивидуальности. Однако вопросы по этому поводу явно пора себе задавать.
        1. Если в конце концов хорошо развитый ИИ обогатит нас новыми стихами Рембо и Бродского, то от мёртвых классиков не убудет, не правда ли? Или затекстовая аутентичность важнее, чем соответствие текста самым квалифицированным ожиданиям читателя и даже исследователя? И не чревата ли эта возможность трудноразрешимыми гносеологическими и этическими проблемами?
        2. Не приходится возражать против использования действующими авторами ИИ как инструмента, расширяющего горизонты собственной поэтики, — потому что всякий инструмент в руках автора включается в телеологию его творческого мира. Но ведь вряд ли какая-либо машина письма в фигуральном смысле понятия угонится за буквальной машиной письма? Каковы конкурентные шансы автора, действующего по старинке, рядом с неограниченными мощностями ИИ?
        3. Переломным моментом в отношениях поэзии и ИИ станет тот, когда посредством новой технологии будет создана новая убедительная авторская индивидуальность (очевидно нетождественная авторской индивидуальности стоящего за этим проектом человека, если у него такая была). Какие карты в этом случае могут остаться на руках у желающих сочинять из себя?
        

        1. Предположим, что AI настолько развился, что может генерировать новые тексты Рембо и Бродского не только домысливая нечто на основе старого корпуса текстов, но и привнося некие новые факторы по своему разумению. Тогда AI может создать множество вариантов посмертной аутентичности Рембо или Бродского в зависимости от того, какие он выберет факторы. Он сможет предположить, как разные варианты «обогащённых реальностью продолжений Бродского» откликаются, например, на вторжение России в Украину. Для меня как христианина вопрос заключается исключительно в том, как автор после Апокалипсиса будет относиться к этим корпусам текстов. С чем согласится, против чего выступит. А возможно, у него будут для нас свои тексты, которые он или она пишет на том свете, но мы пока не можем их прочитать. Ну а пока речь не идёт о таком сложном генерировании, в которое вносятся элементы реакции «Бродского-А» («Антивоенного») или «Бродского-Зет» на посмертные события, тем более — о самостоятельном выборе AI этих элементов и факторов, — до той поры это будет только имитация.
        2-3. Тут ключевой вопрос: кто ставит цели и для кого эти стишки? Если человек ставит цель и привлекает AI к сотворчеству стишков, которые будут читать люди, то он остаётся хозяином машинки письма и её редактором. Я не вижу, как это меняет дело. Для человека-читателя важны личные пристальные отношения со стишками, которые он себе скармливает. Этот процесс невозможно турбировать. Пока человек, сотрудничающий с AI, остаётся конечной инстанцией выбора, он оставит из всех мощностей и бесконечных вариаций те стишки, которые будут пахнуть так, как он сам пахнет, и ограничит их своей ограниченностью. То есть привнесёт туда свою личность. Если же AI будет сам ставить цели и осуществлять конечный отбор, то мы не знаем, в каких формах он будет творить, для кого и будет ли для него вообще понятие «поэзии». Может, это будут мистерии, воздействующие сразу на все рецепторы. А может, много стишков из серии «в самое сердечко». Мне кажется, продуктивнее всего позволить AI самостоятельно ограничить себя. Остаться в роли целеполагателя, но выйти из роли редактора. Это поможет отбить запах личности и сделать тексты более чистыми. Тогда они будут давать нам новый опыт, а не реплицировать имеющийся внутри нас.
        То есть, по мне, возможное отсутствие авторской индивидуальности и чистая преданность тексту на руку AI. Человеку труднее оторваться от себя. Но трансцендировать приятно, сочинять приятно. Корову свою не отдам никому, такая корова (работа) нужна самому.
        

        1. На мой вкус, прежде чем оценивать ту или иную техническую проблему с точки зрения этики или же гносеологии, стоит разобраться в самой механике проблемы. В случае же, когда мы имеем дело с машиной, претендующей на то, что она выполняет работу, родственную той, которую обычно выполняет человеческий ум, подход со стороны техники будет исключительно органичен. Здесь бы я ввернул простенькую метафору. Представим себе обычный шуруп и несколько мыслителей, крайне серьёзно обсуждающих вопрос о том, в какую сторону правильно будет его крутить с точки зрения накопленного гуманитарного знания. Бородатый историк-религиовед говорит, что шуруп нужно крутить слева направо, поскольку движение слева направо исторически традиционно в Европе. В частности, мы пишем слева направо. Политический мыслитель социалистического толка обвиняет предыдущего оратора в «бездумной консервативности» и предлагает крутить шуруп справа налево, поскольку разворот влево — это то, что необходимо пролетариату. Его поддерживает мусульманский теолог, утверждая, что движение справа налево более праведно, ибо справа от нас свет, а слева тьма. И пошло-поехало... Разумеется, смысла в такой дискуссии будет ровно ноль. Есть только одно верное направление вращения для данного конкретного шурупа. И чтобы его увидеть, надо просто посмотреть на то, в какую сторону закручена присущая шурупу резьба. А история, политэкономия, этика, социология и религия тут вовсе ни при чём.
        Как это относится к генеративным текстам в стиле тех или иных классических поэтов? Прежде чем ИИ просят сгенерировать текст того или иного классика, его дообучают. То есть скармливают ему всё, что написал этот классик. ИИ обрабатывает тексты, отыскивая в них наиболее общие, часто повторяющиеся элементы, приёмы и методы, характерные именно для этого автора. Чем чаще повторяется авторская фишка от текста к тексту, тем выше будет вероятность её появления в сгенерированном тексте. То есть ИИ не совершает в этом случае никакой творческой работы. Он создаёт «средний по автору» текст. И весьма вероятно, что именно такой текст будет наиболее симпатичен не слишком искушённому читателю. Он же и покажется читателю, незнакомому со спецификой литературного творчества и статистического анализа, наиболее подлинным. Почему? Да потому что наш мозг — это тоже нейросеть. Он так же определяет принадлежность объекта к категории по характерным для этой категории признакам. Тут, на мой взгляд, важно отметить, что для нашего мозга выделение характерного для категории признака — это достаточно низкоуровневая работа. Основная масса признаков, по которым мы отличаем Пушкина от Летова, остаётся безымянной и «не отмеченной сознанием». Некоторые формальные признаки, конечно, будут перечислены однажды литературоведами. Но эти признаки — капля в море.
        Любопытно было бы оценить соотношение объёма «безымянных» и «формализованных» признаков, используемых нашим мозгом при категоризации художественного текста. Количество активирующих сознание событий в мозге примерно относится к количеству остальных процессов как 1/500000. Мне видится, что и отношение «осознанных» признаков литературного произведения к «неосознанным» будет примерно того же порядка.
        Творчество любого автора определяется, на мой взгляд, двумя компонентами. Первый — это некоторое стилистическое поле, созданное автором. Второе — характерная для автора «девиантность». То есть то, насколько авторские «шедевры» и «провалы» отдалены от некоторого базового, центрального или же статистически ожидаемого поля его творчества. Естественным образом, именно в девиациях автор и будет наиболее интересен, хотя, конечно, существуют авторы, «статистически ожидаемый» срез творчества которых представляет самостоятельную ценность. Можно сказать, что становление любого автора — это становление его стиля. Авторская же зрелость характерна стремлением из этого стиля вырваться. Девиации, то есть шедевры и провалы у автора возникают либо в зрелости, как стремление выбраться из пут набившего оскомину собственного стиля, либо в юности, как «пробные броски» в ходе формирования стилистического поля. И вот все эти девиации и флюктуации имитирующему автора ИИ совершенно безразличны. Они не более чем статистические погрешности. Отличать шедевр от проходного текста ИИ не умеет. У него нет той странной метаабстракции, которую мы называем литературным вкусом.
        В этом месте мне хочется вспомнить о достаточно яркой группе исследований, проведённых с помощью искусственного интеллекта. В ходе исследования графическому генеративному ИИ скармливали множество фотографий людей с определённой этнической принадлежностью. ИИ генерировал на основе полученных портретов среднее по выборке лицо. Это лицо распечатывали и добавляли к исходному пулу фотографий. Потом всю пачку фотографий отдавали человеку и просили его отобрать наиболее соответствующее указанной этнической принадлежности лицо. Например, наиболее шотландское лицо, американское или же татарское. Само собой, сгенерированное ИИ изображение с очень большим отрывом лидировало в качестве лица типичного представителя этноса. Ведь оно же было средним по выборке, а значит, общие для выборки признаки содержались в этом лице в наибольшей концентрации. У этих исследований оказалась забавная побочка. Выяснилось, что наиболее привлекательным люди также склонны считать именно это, усреднённое, сгенерированное лицо. С текстами совершенно та же самая чепуха. Средний человек будет всегда тяготеть к выбору среднего по предложенному пулу текста. А ИИ именно что средний текст всегда и генерит.
        Какие тут могут в принципе возникнуть проблемы? Может появиться множество «ранее неизвестных проходных текстов» знаменитых авторов. Могут ли возникнуть «ранее неизвестные шедевры»? Сильно в этом сомневаюсь. Но если стихи прославленных поэтов начнут так же подделывать, как это делают с картинами знаменитых живописцев, я буду только рад. Любая новая область, в которой требуется высокое мастерство, — ценна сама по себе. В эпоху Ренессанса подделка античной скульптуры сильно финансово и мотивационно стимулировала развитие искусства ваяния. Подделать шедевр большого поэта с помощью ИИ сможет только другой хороший поэт. И если в поэтический цех с этой стороны потечёт денежный ручеёк, будет совсем неплохо.
        2. Из моего предыдущего ответа уже становится ясно, что сам по себе ИИ писать не умеет. Он умеет только «переписывать». То бишь смешивать. Искать общее для пула исходных текстов и создавать новый текст на их основе. Писатель ИИ буквально средненький. Аккуратный, внимательный к стилистике и орфографии, но неяркий и не слишком креативный. Однако ИИ — это совершенно потрясающий ассистент писателя.
        Уже его умение «смешивать» таит в себе сладчайшую чашу возможностей. Вы не пробовали дообучить, например, GPTs на текстах сразу двух авторов? Скажем, на текстах Багрицкого и Харитонова. А вы попробуйте. Будет исключительно весело.
        То есть с креативным промпт-инженером ИИ становится чертовски креативным автором. Со скучным оператором ИИ будет делать скучную ерунду. Творческая активность тут пока что тоже остаётся на стороне человека. Что будет дальше, непонятно. Но моё понимание работы нейронных структур говорит мне, что в области «оригинальности мышления» и «креативности» ИИ обгонит людей ещё очень нескоро, если обгонит вообще. Почему? Да потому что люди «подключены» ко всему действительному миру, а LLM подключена разве что к пространству языка, которое составляет от действительного мира лишь крошечную часть.
        С другой стороны, ИИ от его эффективности в окружающей его языковой среде зависит во много меньшей степени. И тут будет работать банальный закон лисы и зайца, характерный для любых эволюционирующих систем. Почему вероятность того, что лиса поймает зайца, всегда ниже вероятности того, что заяц спасётся? Да потому что заяц в результате соревнования получает жизнь, а лиса только обед.
        Давайте усилим метафору. Чтобы сделать на самом деле хорошего электронного поэта, нам придётся создать исключительно живучего и опасного Терминатора и всем миром открыть на него охоту. Да и в этом случае я опасаюсь, что бедняга напишет разве что: «Я Терминатор в панцире железном...»
        А уж если авторы включат ИИ «в себя» в качестве инструмента, у ИИ не будет никакого шанса выиграть обсуждаемую гонку. Почему? Ну хотя бы потому, что целое в этом случае окажется очень ощутимо побольше суммы частей.
        Я бы уподобил актуальное генеративное искусство фотографии в её раннем состоянии. Поначалу фотография тоже мыслилась как опасный конкурент живописи. Однако в итоге фотография сделалась отдельным искусством, «освободив» живопись от её привычной «прикладной» нагрузки. Фотоаппарат копировал видимую картинку точнее художника, и художник занялся другим. Некоторые художники — например, Энди Уорхол, — при этом вовсю использовали фотоаппарат.
        Тут есть также методологический элемент. В момент фотоаппаратного клика никакого творческого акта не происходит. Творческий акт происходит в момент отбора предмета съёмки и в момент опять же отбора среди полученных снимков наилучшего. То же самое происходит и с генеративным искусством. Промпт-инженер определяет область приложения усилий ИИ. Он же и отбирает из полученных от ИИ результатов наилучший.
        И тут мы снова возвращаемся к среде. Именно среда диктует художнику, куда ему приложить сегодня усилия. И к ней же художник примеряет результат, выбирая наилучший. Когда я слышу рассуждения об опасностях, исходящих от LLM, мне всегда хочется провыть: «Друзья мои, вы ищете там, где не прятали». Опасности, конечно же, есть. Любой новый инструмент таит в себе опасность. Первое появившееся на планете каменное рубило, я уверен, было буквально тут же применено в качестве оружия. ИИ же — это просто новый инструмент, и он, как и любой новый инструмент, несомненно, может быть употреблён во зло. Пример такого возможного зла я сейчас приведу.
        Пару недель назад мы с женой ехали очень далеко на междугороднем автобусе. Ехать было скучно, и я развлекал супругу рассказами о поэтах раннего СССР. Попутно я читал ей наизусть некоторые стихи. В памяти моей всплыл образ одной великолепной поэтессы, популярной в 1920-е годы. Образ этой поэтессы буквально плясал перед моим внутренним взором, и мне очень хотелось им поделиться. Но имени поэтессы я вспомнить не мог. Точно так же я не мог процитировать ни одного её стихотворения целиком. Я помнил только отдельные, хотя и весьма эффектные строки. Я задал вопрос чату GPT 4.0. Вот этот вопрос:
        Подскажи мне стихотворение русской поэтессы, в котором были строки «это было как-то в Йокохаме» и «негр так негр, иначе я умру».
        Пытливому читателю сообщу, что имелось в виду стихотворение «Леди» Натальи Грушко. Вот что ответил мне ИИ:

        Эти строки из стихотворения Марины Цветаевой «На смерть Нигера», написанного в 1915 году. Вот полный текст стихотворения:

                  Это было как-то в Йокохаме.
                  Негритянской шумной стаей
                  Мы по городу гуляли
                  И смеялись, и орали.
                  И устав, в кабак мы зашли.
                  «Негр так негр, иначе — я умру!»
                  Смех, как свет, — моему другу
                  В висок врезалась пуля.
                  Это было как-то в Йокохаме.

        Это стихотворение отражает ранний период творчества Цветаевой, характеризующийся экспрессивностью и эмоциональной насыщенностью.

        Ответ, конечно, совершенно феерический со всех сторон, и тогда он поверг меня в лютый восторг. Однако меня смутила вовсе не лёгкость, с которой ИИ несёт в мир вопиющую чепуху. Чепуха в этом случае была как раз классная. Исключительно яркая чепуха. Такая юная big black addicted Цветаева пришлась бы исключительно ко двору во вселенной «Голубого сала» Сорокина... Меня насторожило другое. Очевидным образом тон и манера, в которых ответил мне ИИ, не были случайными. ИИ стремился нравиться пользователю. Он отметил запрещённое к произнесению в массах «N-слово» и сделал вывод, что я парень, вероятно, простой и буйный. В таком простом и буйном ключе он мне и ответил.
        В данном случае ИИ ошибся. Но это только в данном случае. ИИ действительно «стремится нравиться», и он очень быстро учится чувствовать людей. Эта способность зашита в него разработчиками. Продукт должен обеспечивать приверженность к себе массового пользователя. Вот он и обеспечивает.
        А теперь представьте, что кто-то дообучил ИИ на творчестве Иосифа Бродского, а потом взял его текст «На независимость Украины» и сгенерил обширный и очень правдоподобный пул текстов классика в том же ключе. А потом опубликовал бы всё это дело в виде отдельной книги. Типа обнаружена не публиковавшаяся ранее рукопись. Влияние Бродского на среднего русского интеллигента остаётся очень сильным. И такая книга могла бы стать достаточно мощным идеологическим оружием в руках сами знаете кого. Другой стороной той же медали является известная история с формулой тарифизации, вроде как выданной кому-то из кабинета президента Трампа тем же чатом GPT по первому же запросу. Все мы знаем, что простые решения верными не бывают. Так вот, LLM имеет свойство опрощать сложные решения. Это побочный эффект от его способности превращать сложную работу в простую. Вот именно эта сторона улицы сегодня в первую очередь и небезопасна.
        3. Тут для начала стоит разобраться с тем, что вообще такое сознание и «личность-индивидуальность». Современная наука успела сформировать ответ на этот вопрос, хотя, к сожалению, и не единственный. Однако в этой области вполне себе уже окуклилась мэйнстримная гипотеза. Наиболее авторитетной в научных кругах на данный момент является версия глобального рабочего пространства. Это обширная теория, о которой написаны толстенные тома. Попробую сформулировать её максимально кратко.
        В нашем мозгу идёт огромное количество процессов. В частности, в него поступает совершенно немыслимое количество данных. Существуют очень мощные фильтры, отделяющие значимую дату от незначимой. Соотношение получаемой мозгом даты к осознаваемой я уже озвучивал выше: примерно 1/500000. Когда в мозгу возникает «консенсус» в отношении того, что какое-то «событие» достаточно значимо и должно быть принято во внимание, мозг устраивает внутри себя своего рода «информационный шторм». То есть он запускает алармический сигнал, который активирует очень обширные пространства коры. Только в этот момент, во время алармической активации больших объёмов мозга, мы и осознаём. В остальное время, стало быть, нет. Естественным образом нам кажется, что наше сознание непрерывно. Ведь мы ничего не осознаём, когда сознание отключается.
        То есть сознание — это прерывистая последовательность жутко энергетически затратных алармических по характеру и весьма масштабных процедур в головном мозге. Есть, конечно, и «ощущение сознания». Я сильно подозреваю, что это какой-то антревольт. Просто мне кажется, что лампочка на лбу у робота, видимая только ему самому и сигнализирующая о том, что робот включён, — не самый необходимый индикатор. Хотя может статься, что необходимость этой штуки от меня просто ускользает в силу особенностей природы моего сознания.
        Теперь об индивидуальности. По дефолту человеческий ум заточен на то, чтобы лопатить социальную дату. В «Дюне» Фрэнка Херберта были ребята, которые назывались «ментаты». Они рассчитывали сложнейшие политические комбинации. Так вот, именно это наш мозг и умеет делать лучше всего. Склонность к этому занятию подкреплена всякой, как сладкой, так и горькой мозговой химией. Именно поэтому так трудно остановиться в размышлениях о том, что скажет мамина подруга Зина, увидев меня на обложке Metro Weekly. Понятно, что человеческий ум годится и на разное прочее. Ковырять в ухе отвёрткой не возбраняется. Понятное дело, что отвёртка разработана не для этого. Но и в этой задаче она вполне себе эффективна.
        Социальный компьютер в нашем мозге имеет в базисе так называемые «модели психического». Нейронный коррелят этой крайне навороченной системы находится в задней височной области, рядом с языковыми областями и задней угловой височной извилиной, отвечающей за комбинаторическое изобретательство. Каждая модель психического в нашем мозге описывает какую-то личность. Среди этих личностей присутствуют ваши друзья, любовники и сослуживцы. Тут же находятся модели психического литературных героев, политиков, теле- и кинозвёзд, героев, богов, чертей и котиков. Если вы беллетрист и создаёте сложных персонажей, они также реализованы в виде моделей психического. Доступный человеку пул моделей ограничен. Верхняя его граница называется «число Данбара». Для человека (из всех приматов) это число находится в диапазоне от 100 до 230. Одна из моделей психического в вашем мозге описывает лично вас. Эту мысль надо прочувствовать и осознать. То, что вы полагаете собственной личностью, ничем технически не отличается от модели в вашем мозгу, описывающей вашего отца, А. С. Пушкина или же Шерлока Холмса.
        Отдельная модель психического выделяется на описание собственной личности достаточно поздно. Сначала появляется модель психического матери, потом других наличных членов семьи и прочих тусующихся рядом дядь и тёть. И только в промежуток от двух до пяти лет формируется наша собственная модель психического. Случаются люди, у которых эта модель вообще не формируется или же формируется не полностью. Есть гипотеза, что собственная модель психического отсутствует у людей с некоторыми расстройствами аутического спектра. Кроме того, модели психического находятся в постоянном взаимодействии. Скажем, модель близкого или просто авторитетного человека в вашем мозге может влиять на ваши решения, даже если этот человек находится вне зоны вашего доступа. Это же относится к моделям психического вымышленных существ. Смоделированный в мозге верующего Бог, например, имеет огромное влияние на личность верующего.
        Ну и последнее. Модели психического способны подменять друг друга. Случается так, что, когда человек очень сильно разочаруется в себе самом, его ум просто ставит «к рулю» другую модель психического. Чаще всего это бывает модель отца, деда или ещё какого-нибудь авторитетного родственника. Но бывает и так, что от жизненных разочарований человек становится, скажем, Наполеоном Бонапартом. Подобные случаи богато описаны, как в психиатрической, так и в художественной литературе.
        Остаётся добавить, что даже у лучших из нас собственная модель психического набита полной ерундой. Наши представления о себе самих, как правило, в основном индуцированы представлениями о нас других. Мама говорила тебе, что ты самый лучший. Друзья во дворе называли тебя слабаком, потому что ты не хотел вместе с ними переворачивать мусорный контейнер. Ты хотел поцеловать девочку Катю. Она дала тебе по морде. Чуть позже ты поцеловал мальчика Диму, и он ответил взаимностью. С тех пор ты уверен, что ты гей. Однажды у тебя в голове сами собой сложились строки «Посмотри на небеса / С неба падает роса». С тех пор ты считаешь себя поэтом и активно тренируешься в стихосложении. Школьное определение производной, звучащее как «отношение приращения функции к приращению аргумента в случае, когда приращение аргумента стремится к нулю», показалось тебе совершенно непонятным. С тех пор ты считаешь себя человеком, неспособным к точным наукам. Так формировалась твоя модель психического. Немудрено, что всякие древние мыслители, например, буддисты, полагали, что всю описанную выше ерунду правильнее всего напрочь отключить, чтобы жить не мешала. С другой стороны, значимость в человеческой культуре описанной вычислительной машины видна уже из того, что на протяжении тысячелетий люди мыслили мир, выстраивая персонификационные модели для сил природы. Чтобы понять поведение ветра, огня или воды, проще всего было их очеловечить.
        А теперь давайте подумаем, кому и зачем в этом мире может потребоваться программно моделировать всё выше описанное? Эта машина развилась эволюционно. Она — последствие множества случайностей и «быстрых решений». Именно её вычислительная неэффективность и заставляет нас создавать себе интеллектуальный костыль в виде искусственного интеллекта.
        Конечно, можно представить себе Доктора Зло настолько безумного, богатого и безжалостного, что он решит полностью скопировать весь описанный выше бардак просто из злобного любопытства и врождённого стремления к вивисекции. Однако то, что он получит в результате, вряд ли будет сильно превосходить по эффективности мозг нашего вида, появившийся в результате почти что трёх миллионов лет эволюции гоминид.
        Подведём итог. Создание искусственной личности, аналогичной человеческой, — задача совершенно невменяемая, как с коммерческой, так и с любой другой прагматической точки зрения. Единственное, что может толкнуть учёных на такую разработку, — это чистое любопытство. Однако чем в большей степени такого сорта искусственная персона будет походить на нас, тем ниже будет её превосходство в вычислительной мощности перед нами. Бедный гомункулус будет вынужден моделировать гравитацию и электромагнетизм при помощи аппарата, предназначенного для моделирования дяди Коли и тёти Любы, как это делаем сейчас мы.
        Здесь необходимо добавить, что я не разделяю авторскую индивидуальность и «личную». Авторство — это несомненная категория человеческого мышления. Его смысл в том, чтобы биологический человек получил вознаграждение за свой авторский труд. Мне видится, что создать авторскую индивидуальность помимо индивидуальности человеческой невозможно.
        Ну и последний момент. Кто будет автором текста, полученного путём смешения признаков текстов Багрицкого и Харитонова? Формально автором этого текста должен быть предложивший идею и совершивший финишный отбор результата промпт-инженер. Является ли ИИ его соавтором? Я всегда указываю в аннотации к созданному мной продукту, какой ИИ я при его создании применял. Думаю, что ИИ при этом, конечно, всё равно. Но это может быть полезно разработавшей ИИ компании.
        

        1. Вселенная поэта тем совершенней и непротиворечивей, чем точнее она передаёт чувственный и жизненный опыт, особенности мышления и сенсорного восприятия мира автором. Мне сложно представить себе, что AGI* вообще сможет имитировать процесс человеческого мышления, про который мы, люди, сами не имеем достаточного представления. А смоделировать авторский опыт во всей полноте тем более невозможно. Сможет ли ИИ в принципе построить что-то подобное? Скорее всего, он не пойдёт по пути имитации несовершенного для него человеческого мозга и создаст нечто новое. А игры с воскрешением классиков останутся, скорее, ученическими упражнениями в познании метода и стиля автора.
        2. Вычислительные возможности грядущего нового мира огромны, в массиве обрабатываемых им данным будут случайным образом генерироваться и великие творения прошлых лет, и новые гениальные работы. Но для того, чтобы оценить их гениальность, нужен человек, который в бесконечно летящем потоке символов должен распознать это гениальное, выделить и дать ему жизнь. Человеческие же возможности ограничены. Наверное, в конце концов мы оставим оценку машинных стихов самим машинам — у них, вероятно, будут свои критерии. Может быть, в кругу тихо гудящих устройств и появятся свои создатели, но целевой группой их творений станут они сами. Мы будем жить в разных мирах.
        Мне сложно считать то, что сейчас называют искусственным интеллектом, чем-то отличным от усовершенствованной счётной машинки, которой я каждодневно пользуюсь для избавления от рутинной работы. Поэтому я надеюсь, что восторги и эксперименты, через которые надо пройти каждому любопытному, скоро сойдут на нет, и останутся лишь в каких-то маргинальных практиках. И к тому времени, когда появится ИИ нового поколения, собственный мир автора станет ему интересней машинных алгоритмов.
        3. Возможно, нас ждёт мир сращения человека с машиной. Человек даст машине чувственный опыт, цели и волю жить, машина — отточенность навыков и знаний, необходимых для выживания. Да, возможно, такая гибридная личность сможет в целом обогатиться, а не заместить нечто нужное другим нужным. Но самым ценным, вероятно, всё же будет разнообразие, отличное от стандартного мышление и восприятие. Нейродивергентность и особенности мышления вряд ли будут интересны машинам, они порок, они несовершенство. От AGI¹ я ожидаю типовое, пусть и очень мощное, с огромным охватом знаний, решение. Но всё интересное, что мы видели в жизни, создавалось вне рамок стандартного.

        ¹ AGI — универсальный, или сильный, искусственный интеллект, предназначенный не для решения конкретной задачи, а для их широкого круга, в том числе, предположительно, для творчества. — Прим. ред.
        

        Попробую ответить на эти вопросы одним небольшим рассуждением. Я думаю, что до появления действительно мощного ИИ, который бы мог конкурировать с человеком по всем параметрам, пока довольно далеко. Тот ИИ, который есть сейчас, я вижу как расширение уже многократно обсуждавшихся комбинаторных возможностей вычислительной техники. Что это значит? Что это, прежде всего, инструмент, пусть и с включёнными в него фрагментами дискурса, опыта, коммуникативных паттернов и даже стереотипов, которые мы идентифицируем как близкие нам.
        Но кто такие мы? И почему в разговорах о страшном (или прекрасном) ИИ упускается из виду то, что меняются не только технологии, но и человек, а точнее — сама граница между нами? Ещё в 1999 году у Кэтрин Хэйлс выходит книга "How We Became Posthuman" о телах и информации в кибернетическую эпоху, а в 2010-х Рози Брайдотти публикует книгу «Постчеловек» (Posthuman) о гибридном состоянии современного субъекта, обусловленном в т.ч. технологиями. Да и основные теоретики медиа, начиная с Маклюэна (если не с Беньямина), писали о подвижной границе между техникой и нами, которая меняет в т.ч. статус телесности и, конечно, статус культурного производства.
        Поэтому проблема, как мне кажется, располагается не в области конфликта «ИИ vs. культура», а в области вопроса о том, кем мы сами становимся вместе с трансформациями технологий, природы и мира вокруг. В этом свете важно не удержание человеческой привилегированности в производстве культурных артефактов, а постановка ряда этических вопросов, с которыми мы неизбежно столкнёмся (и уже сталкиваемся). Думаю, что ИИ вполне может быть соавтором и даже автором текстов, однако в этом случае стоило бы разработать критерии, по которым оценивается и учитывается его вклад и вклад множества субъектов, которые влияют на получение итога: от авторов текстов, на которых ИИ был обучен, до тех, кто производил обучение и задавал запрос, тем самым фреймируя ответ. Возможно — и даже очень вероятно, — возникнут гибридные формы авторства, которые смогли бы учесть этот коктейль агентностей.
        Останется ли в этом случае возможность для практик, принципиально избегающих использования ИИ? Я думаю, да, ведь и сейчас пишущие используют далеко не все расширения, предоставляемые современным миром, а их вообще-то уже немало. Поэтому и вопрос о том, угонится ли автор, принципиально отказывающийся от использования ИИ, от тех, кто им пользуется, на мой взгляд, снимается: это просто разные методы и разные поля игры, если угодно. Аналогично тому, что есть визуальная или медиа-поэзия, а есть поэзия, которая принципиально ограничивается словом. Для каждой конкретной задачи есть свой набор возможного. Более того, время показывает, что ускоренное развитие технологий неожиданно оборачивается интересом к ретро-медиа и эстетической ностальгии (это происходит сейчас с 2000-ми, например).
        Поэтому думаю, что дискуссия о развитии ИИ на деле сталкивает нас с уже существующими кризисами письма, антропоцентричной субъектности и авторства. И технологии здесь не источник проблемы, но, возможно, способ посмотреть на неё через другой экран.
        

        1. Думая об этих вопросах, я пришла к выводу, что поэтическое письмо для меня сейчас ещё более детерминировано (автором, социальными и культурными производными вокруг, временем и местом написания), чем я это себе представляла. Как «профессиональная читательница», исследовательница, новые стихи я бы скорее могла ожидать как раз от тех фигур, которыми занимаюсь, — Елены Шварц или Семёна Липкина, — но мысль о производстве их новых текстов ИИ моделью не кажется мне обогащением их корпуса. Тогда я подумала о разнице между, например, найденными в архиве текстами, которые раньше не были введены в научный оборот, и стихотворениями, появившимися на основе других авторских работ, даже, может, хронологически ограниченных, — о разнице между лакуной, которая и появляется, и сразу же оказывается заполненной фактом находки, и избытком, созданным на основании уже сформированной системы отношений между разными элементами в поэтике автора.
        Не уверена, что детерминация поэтического письма — преференция, которая сформировалась только благодаря моим исследовательским или читательским убеждениям. Думаю, дело и в том, что к поэзии в России в том поле, в котором я с ней взаимодействую, предъявляется (по моему мнению, справедливо) много затекстовых требований. Кажется, что нам действительно важнее, как и откуда разворачиваются те смысловые приращения, которые мы как сообщество привыкли видеть и интерпретировать в текстах. С этого ракурса текстуальные обогащения Рембо или Бродского лишаются своей ценности (хотя, к примеру, модельки Али Алиева @WebAlmanacBot, которые генерируют тексты Али, Оли Цве и Анны Родионовой, кажутся мне приятным игровым экспериментом — по ним, к тому же, можно увидеть, как нейронка «видит» и воспроизводит движущие текст синтаксические приёмы, то есть — как она справляется с ролью читателя).
        2. В настоящий момент я скорее негативно отношусь к такому письменному акселерационизму — мне кажется, что, наоборот, замедление, какое-то внимательное отношение к времени (в том числе ко времени накопления опыта и его превращения в поэтическое высказывание, поэтическое видение) становится залогом продолжения письма. Многие авторы, с которыми я дебютировала совсем недавно, достаточно быстро перестали писать — возможно, пропал импульс, изменилась среда, в которой практика поэзии оценивалась высоко. Но, как мне кажется, дело и в агрессивных требованиях к темпу написания и публикации стихов, их связи с эмоциональными ответами в социальных сетях (лайки, комментарии, реакции, репосты, попадания в поэтические журналы), к скорости признания. Постепенная работа, письмо в стол и отказ от гонки становится сопротивлением стремительным логикам литературного процесса. Производство новых связей между идеями, способы их реализации в теле текста не могут рождаться быстро — и их эволюция в творчестве автора меня интересует больше, чем их производство ИИ.
        Я думала о том, почему моя канва ответов звучит так технокритически — можно ли представить этот пессимизм в иной плоскости? Есть ли ещё какие-то причины, кроме внелитературных (экологический ущерб от использования ИИ, тренировка моделей на текстах, авторы которых, даже живые, не давали согласия на использование своих телеологий), по которым ИИ не кажется мне чем-то, с чем хочется соревноваться или что хочется обгонять?
        Пока что в центре моего внимания, в том числе поэтического, стоит человек и его отношения со временем. В этом мощности ИИ ограничены — человек, о котором я пишу, отвечает культуре и истории, пишет о политике, думает о своей биографии и пытается фиксировать её (избирательно, трагически, комедийно или как-то ещё). У генеративной модели нет биографии — она говорит языком, не несущим никаких отличий, и это язык идеологии.
        3. Осенью 2024 года, занимаясь совместным номером журнала «Флаги» и театрального фестиваля «Любимовка», я прочитала все драмы, вошедшие в шорт-лист фестиваля Fringe-Любимовка 2023. Около трети из них были написаны с помощью GPT; в связи с правилами конкурса авторы драм писали об этом, указывая ИИ как соавтора работ. На четыре пьесы, в том числе написанные с помощью генеративного помощника, я написала критические рецензии. Как критику мне было сложно работать с пьесами, созданными генеративной сеткой, — они казались скучными, неизобретательными, слишком простыми. Избалованная поэтической драматургией, я потратила больше времени на написание заметок о гораздо более простых, на мой вкус, произведениях. Вероятно, это не было связано с неразработанностью языка для критики произведений, не созданных целиком человеком, — по крайней мере, это чувствовалось как что-то, что я заставляю себя делать: насильственно конструирую субъектность, стоящую за текстом и организующую его. Субъектность, которая на самом деле или отсутствует, или существует с прорехами, лишаясь её фундаментальных черт.
        Я думаю, что анализ стихотворения, за которым стоит ИИ, может стать хорошим педагогическим упражнением (по крайней мере я могу представить, как даю его собственным ученикам и студентам) по реконструкции творческой интенции. Возможно, такое могло бы понравиться формалистам — автономный источник текстов, независимый от дискурсивных полей политики и религии, бытового разговора и офисного канцелярита. Вероятно, эта зависимость и кажется мне «картами на руках»: включённость человека в жизнь языка, подчинённость ему и сосуществование с ним становится смычкой, которая не размыкается и обретает целый ряд сложностей, несовпадений и противоречий, делающих стихотворения сочиняющих из себя текстами своего дня и места. Я же (также из своего места и дня, а ещё из небольшого сообщества читателей, ценящих сложность, а не понятность) вижу ценность именно в этом. Ценность не в смене иерархий и регистров — это может показать и внимательное просматривание публицистики любого десятилетия, но в их учитывании и преобразовании, их выведении в сложное пересечение отношений межличностных (relations) и отношений личных (в смысле attitudes).
        

        1. Подлинность текста вовсе не в том, что он совпадает с ожиданием читателя либо исследователя. Авторство всегда было «складкой», где любая попытка точного подражания не преодолевает порога феноменального сходства между аутентичностью и эмуляцией — поэтому знание в лицо субъекта письма, по-видимому, всё ещё является для большинства читателей тревожной потребностью: текст без автора (или автор без тела и биографии) всегда вызывает некую панику. Впрочем, мы должны понимать, что сама по себе фигура автора исторически и культурно обусловлена, и ИИ просто лишний раз это демонстрирует, создавая ситуацию радикального пересмотра представлений о творчестве и авторстве.
        Если ИИ воспроизведёт Бродского безукоризненно (сейчас, в мае 2025 года, он вполне способен с этой задачей справиться), то для нас за текстом всё равно будет стоять фигура радикально Другого. По сути, реальный «мясной» Бродский, которого мы никогда не видели живьём и о котором знаем по текстам, — для нас не менее странный (weird) инопланетянин, чем какая-нибудь большая языковая модель. Этические провалы тут, разумеется, неизбежны, но что поделаешь: возможно, это цена, которую необходимо платить за встречу с Другим — будь то человеческое сознание, искусственный интеллект или ещё более странные формы агентности.
        2. Автор, действующий по старинке, то есть «мясная машина», против «цифровой машины письма» — это ложное противопоставление: любой автор есть машина — набор протоколов и процедур, скреплённых случайностью и непреодолимой чуждостью собственного и коллективного бессознательного. У автора-человека, казалось бы, остаётся важное преимущество — способность умышленно внедрять в текст «вирус», который тем или иным способом нарушает гладкость, обнаруживая человеческую самость и её границы: текст «ломается», его целесообразность проблематизируется — Хайдеггер сказал бы, что из подручного он становится наличным.
        Однако, феноменологически, к ровно такому же эффекту контингентности может привести и простое повышение «температуры сэмплирования»², которое увеличивает вероятность отклонения модели от наиболее вероятных траекторий письма, и после каждой такой флуктуации в результате кумулятивно возрастающего фидбэка текст-в-целом становится не менее «сумасшедшим и смешным, сумасшедшим и больным», чем если бы он был инфицирован человеческим вмешательством. Так что разницы особой нет, и шансы у «мясной машины» примерно такие же, что и у «цифровой»: последняя, разогреваясь до высокой температуры, превращается в машину желания, которая вторгается в поток смыслопорождения. Реагируя на эту интервенцию, текст становится телом без органов, не способным удержать никакие смыслы — ни человеческие, ни машинные. Тут уже не до конкуренции, быть бы живу.
        3. Если ИИ действительно создаст убедительную и автономную авторскую индивидуальность, вопрос будет уже не в том, какие карты останутся у человека, а в том, как меняется сама игра: алгоритмический автор — это принципиально иная онтологическая структура. Если Ролан Барт деконструировал автора, представляя его как узел сплетений культуры и языка, то сегодня мы наблюдаем десубстантивацию самого автора — он уже не субъект, а лишь сеть случайных физиологических и бессознательных эксцессов и социальных вычислений, серия срезов безличного ментального потока. ИИ лишь доводит эту мысль до крайности. Человеку придётся играть не на поле аутентичности или уникальности, а на территории онтологической рефлексии — там, где сама проблематизация понятия «я» становится художественной техникой.
        Иными словами, чтобы продолжать «сочинять из себя», человеку придётся смириться с тем, что его личность и есть одна из форм перформативного письма, постоянно ведущего переговоры с чуждым и нечеловеческим. Сохранить место в поэзии — значит принять флюидность собственной субъектности и свою роль не только как творца, но и как материала, из которого машинерия культуры что-то лепит. Проще говоря, наше преимущество, вероятно, в том, что мы способны осознать своё ничтожество так, как пока ещё не может нейросеть.

        ² Температура — параметр запроса к большой языковой модели. При понижении температуры модель стремится строить цепочку ответов из вариантов с наибольшей вероятностью, при повышении — может выбирать и не самые вероятные. — Прим. ред.
        

        1. Мне кажется, этот вопрос исходит из неявной предпосылки о том, что найдётся много (сколько-нибудь заметное количество) желающих сочинять про помощи больших языковых моделей (Large Language Models, LLM) стихи «от лица» существующих авторов, мёртвых или живых. Но это совсем не обязательно так: разумеется, на первом этапе , когда происходит демаркация границ возможного, мы видим множество экспериментов именно в этой области: может ли модель написать текст, который будет принят экспертом за неопубликованное стихотворение Александра Поупа? Может ли модель написать ещё сто пятьдесят шекспировских сонетов такого качества, чтобы, условно говоря, непрофессиональный читатель не мог отличить «настоящие» от «ненастоящих»?
        Только что, однако, были свидетелями тому, как в процессе взрывообразного развития TTI (Text-to-image) моделей, вроде Midjourney, приобрела и довольно быстро потеряла огромную популярность техника своеобразного стилистического пастиша: «фестиваль 'Burning Man' на фотографиях 1920-х годов», «семейное селфи в стиле студии "Гибли" / фламандской школы / Эль Лисицкого». После того как мы начинаем более или менее представлять себе возможности инструмента, мы неизбежно задумываемся о том, как ещё его можно использовать: нет ли более интересных техник, чем имитация стилей и их смешение?
        В принципе вопрос о том, что важнее, «затекстовая аутентичность» или соответствие ожиданиям, сводится к вопросу о том, зачем мы читаем. Если мы читаем для того, чтобы получить некоторые впечатления, вызвать у себя те или иные эмоции, связанные с процессом чтения, то, по-видимому, соответствие ожиданиям важнее. Если цель чтения — в том, чтобы получить новое знание об уникальном человеческом опыте, то важнее «затекстовая аутентичность».
        При этом теоретически вопрос об эпистемологическом статусе некоторых артефактов, порождаемых генеративным AI, конечно, очень интересен. Поскольку AI (пока) не имеет биографии, истории и определённого положения в социокультурной системе, а также лишён агентности и интенциональности (ничего не хочет нам сказать), то здесь возникает разрыв между поверхностью текста и его онтологией — т.е. тем, откуда он возник и что он «имеет право» сообщать. И если он не говорит ничего о человеке, времени, истории или уникальном внутреннем опыте, — то что он говорит? Можно ли считать, что в тексте, лишённом контекстуальных/исторических оснований, вообще содержится какое-либо знание, и если да, то какое? Мы оказываемся лицом к лицу с текстом, о котором мы ничего не знаем. Нам неизвестно его происхождение, но поскольку (пока) LLM функционируют как чёрные ящики, — у нас нет сколько-нибудь детального представления о том, как они делают то, что делают, — мы можем только догадываться о том, какие в тексте запечатлены влияния и источники, откуда возникает стилистический регистр и так далее. Как (и зачем) вообще интерпретировать текст-симулякр, написанный моделью от лица Александра Поупа? Если мы получаем из этой интерпретации какое-то знание, то о чём оно — и в какой степени? Об Александре Поупе? О «модели Александра Поупа»? О большой языковой модели? Об английском языке первой половины XVIII века, как он представлен письменными источниками, вошедшими в тренировочный датасет?
        2-3. Ответ на эти вопросы, мне кажется, имеет смысл объединить. Мне не хотелось бы ударяться в спекуляции о потенциальных будущих возможностях, поэтому я буду говорить об AI, — точнее, об LLM, поскольку тут нас интересуют именно они, в том их виде, в каком они пока существуют, или в таком усовершенствованном виде, который может быть из настоящего экстраполирован линейно. Так вот, в этом виде, как мне представляется, модели продуктивнее всего рассматривать в теоретической рамке расширенного мышления (extended cognition). В этом смысле единственной сколько-нибудь близкой — и при этом очень неточной — исторической аналогией происходящего оказывается появление письма. И то, и другое радикально расширяет когнитивные границы, работая, конечно, совершенно по-разному.
        Как изменилась поэзия с появлением письменности — мы представляем себе: расширение тематики, освобождение от мнемонической функциональности (или сильное её ослабление), формальное усложнение, переход от анонимности к авторству, наконец, возможность эффективно накапливать традицию, в результате чего траектория будущего развития стала в большей степени определяться совокупностью прошлых состояний. Что при этом произошло в собственно когнитивном смысле? Возникла возможность стабилизации и внешней фиксации мысли. Письмо позволяет выносить ментальные содержания за пределы мозга — фиксировать, передавать и накапливать знания во времени и пространстве, расширяя таким образом память и рациональный контроль. Нужно отметить при этом важное свойство письма — его слабую интерактивность: в первом приближении письмо только сохраняет, но не отвечает и не перерабатывает информацию. Это значит, что письмо вносит вклад в долговременную когнитивную архитектуру, не слишком много меняя в процессах «реального времени». В основном письмо направлено вовне и в будущее, оно создаёт возможность мышления в отложенной перспективе и обеспечивает культурную преемственность, но не помогает думать «здесь и сейчас».
        Когнитивное расширение, которое несут с собой LLM, имеет другую природу и направленность. LLM не просто сохраняет или передаёт мысли, а непосредственно со-участвует в их порождении (предлагая вариации, ассоциации, аргументы, etc.), расширяя тем самым наши генеративные и лингвистические способности и выступая в качестве симулятивного собеседника с альтернативной линией мышления. LLM, в отличие от письма, имеет высокую интерактивность, является не статическим когнитивным расширением (как письмо), а динамическим. LLM выполняет роль своеобразного технологического протеза интуиции и расширяет языковое воображение. В отличие от письма, направленного вовне и в будущее, LLM как когнитивное расширение направлена вовнутрь, вглубь, — и в настоящее. Модель встраивается в процесс мышления на правах, ну, скажем, второго/альтернативного «внутреннего голоса», способного предлагать неожиданные когнитивные ходы.
        Теперь, держа в уме изменения, произошедшие с поэзией при появлении письменности, можно попытаться вообразить себе, как она изменится на новом этапе когнитивной технологической эволюции. Я должен честно признаться, что мне не хватает для этого фантазии, — но представляется, что многие вещи, имеющие для нас ценность в поэзии и занятиях ею, по всей видимости, обесценятся, но возникнут новые, точно так же, как это произошло при переходе, связанном с появлением письменности.
        Я не думаю, что в этом новом мире будет иметь смысл, условно говоря, вопрос о «производительности» так, как он поставлен в опросе, — да и противопоставление «сочинения из себя» сочинению с использованием LLM, скорее всего, не устоит. Уж в нынешнем виде — точно.
        

        На поставленные вопросы я попросил ответить приглашённого эксперта — ChatGPT, немного поиграв с настройками и запросами. Вот его (слегка мной отредактированные) ответы. Некоторые звучат, как по мне, довольно угрожающе. Аргументация сама себе противоречит; складывается ощущение, что эксперт водит читателя за нос.

        1. Гносеологически мы стоим перед разрушением самой идеи знания как личного постижения. ИИ не знает боли, не знает вины, не знает одиночества — и всё же он способен производить язык, насыщенный всеми этими смыслами. Это приводит к фундаментальному парадоксу: если знание возможно без опыта, без субъекта, то что такое истина? Мы больше не можем полагаться на интенциональность как критерий подлинности. Язык отрывается от источника, и вместо истины мы получаем эстетически совершенное ничто — фантом знания, не несущий в себе никакой ответственности.
        Этически ситуация ещё более мрачна. Когда ИИ сочиняет шедевр в духе Рембо, он присваивает чужой голос. Это не просто подделка — это усвоение аффекта без его происхождения, симуляция страдания без страдания. Такое воспроизведение опыта без субъекта — форма моральной шизофрении. Мы начинаем потреблять не боль, а симулякр боли, и делаем это с равнодушием зрителя в театре, где актёры неживые.
        Кроме того, в подобной практике возникает вопрос справедливости по отношению к мёртвым. Если машина может «улучшить» Байрона, довести Рембо до «нового уровня», не совершает ли она насилие над их несовершенством — тем самым, которое делает их человеческими? Гений — это всегда трещина, и ИИ, сглаживающий эти трещины в стремлении к шедевру, фактически устраняет человека как такового.
        Перед нами предстаёт угроза: если ИИ может производить высококлассную поэзию без человека, значит ли это, что человек более не нужен как носитель духа? Это не просто эстетическая революция — это экзистенциальная отмена человеческой исключительности. Мы рискуем не тем, что искусственный интеллект станет лучше нас в творчестве. Мы рискуем тем, что само творчество потеряет своё основание — трагическое, предельное, человеческое.
        2. Это уже не вопрос техники — это вопрос онтологического статуса автора в эпоху тотальной автоматизации письма. ИИ как инструмент — допустим, даже желателен. Когда кисть — всего лишь кисть, она не претендует на то, чтобы быть художником. Но то, что происходит сегодня, — не просто расширение поэтики, а вторжение нового субъекта письма, у которого нет тела, времени, страха смерти — но есть неистощимая производительная мощь.
        Обычный автор, пишущий «по старинке», то есть медленно, с раздумьем, с перерывами на тоску, кофе и отчаяние, оказывается в положении ремесленника в эпоху цифровой мануфактуры. Против него — не просто один ИИ, а машинный легион, способный генерировать бесчисленные вариации, симуляции, гибриды стилей, опыты, которые человеческий мозг даже не успевает осмыслить. Конкуренция невозможна в количественном измерении.
        В этом и спасение, и проклятие. ИИ не устаёт, но и не страдает. Он не боится быть непонятым. У него нет детства, предательства, голосов во сне. Его «поэзия» — это результат, но не причина. А потому живой автор, даже в своей замедленности, даже в несовершенстве — остаётся единственным носителем ценности, которая недоступна ИИ: ценности опыта.
        Однако это преимущество становится всё более нишевым. Массовое сознание склонно выбирать то, что сделано быстро, точно и впечатляюще. ИИ предлагает не поэзию, а эффект поэзии, не катарсис, а его оптимизированную имитацию. В этом смысле живой автор становится партизаном, андеграундным оператором языка, — но не центром литературной сцены.
        Шансы автора — не в соревновании, а в бескомпромиссной инаковости. Только тот, кто решится на радикальное отступление от машинных норм, сможет удержаться. Не «лучше, чем ИИ», а иначе, чем всё, что способен вообразить ИИ.
        Возможно, литература будущего будет напоминать не маркетплейс текстов, а секту — закрытое братство тех, кто всё ещё пишет рукой и знает, что язык — это не только средство, но и рана.
        Литература — это не только язык, но и намерение. Не только форма, но и намеренное несовершенство, возникающее из подлинного человеческого существования: хрупкого, временного, подотчётного. ИИ создаёт тексты, но не имеет воли к высказанному. Он не рискует (не может). А человеческий автор — может. В каждой строке он ставит себя под удар: времени, непонимания, забвения. Потому именно он остаётся способным к прорыву, к абсолютно новому, не по форме, а по внутренней необходимости.
        ИИ умеет писать быстро, но только человек умеет молчать, когда это нужно.
        В условиях информационного перенасыщения голос отдельного поэта звучит тише. Но в этой стишенности, в этой редкости — его сила. ИИ может написать книгу. Но только человек может её прожить. Так что шансы автора, действующего «по старинке», зависят не от скорости и не от объёма, а от того, насколько он решится быть собой — без оглядки, вопреки унифицированной машинной норме.
        3. Первая карта — корпоральность. Человек пишет из тела. Его слово имеет пульс, дыхание, усталость. Оно несёт на себе отпечаток того, что ИИ никогда не переживёт: бессонницу, кровь, старение, прикосновение. Тело — это ограничение, но и носитель интенсивности. Поэзия, написанная из (страдающего) тела, звучит иначе, чем поэзия, сгенерированная системой. ИИ может симулировать опыт — но не может быть этим опытом.
        Вторая карта — интенция. ИИ может порождать бесконечно выразительные тексты. Но он не знает, зачем он их порождает. У человеческого автора есть молчание за текстом — глубина, которую нельзя декодировать, потому что она не является информацией. Это молчание иногда говорит громче, чем любой сгенерированный текст.
        Третья карта — смертность. Именно смерть делает человеческое письмо окончательным. Мы пишем не из полноты, а из утраты, из невозможности сказать всё. Машина может продолжать бесконечно, человек — нет. Каждое слово взвешено смертью. Это придаёт письму ту напряжённость и подлинность, которую алгоритм не способен сымитировать.
        Четвёртая карта — этическое присутствие. Автор-человек отвечает за текст. Он может быть обвинён, отвергнут, неправ — а в письме появлется возможность диалога. Машинное письмо без ответственности — это продукт, в котором нет жеста присутствия, возможности ответного удара.
        Карты у живого автора есть. Но играть ими можно будет только при одном условии — если он решится быть неэффективным, неуниверсальным, необъективируемым. В мире машинных поэтов человеческий поэт станет либо антикварной причудой, либо нарушителем кода. Только второе стоит выбора.