Сельский выпас пуст и тёменНалетел ветер с устья серый да хмурый
вытрясает призраков из оконных рам.
Мы остались укромные
лицом к сиянью огня.
По деревне ходишь только если приходится.
Темно было да холодно
и дождь налетит плеваться вот-вот.
Зима становилась злющая
и печной дым гнулся боком
спасался как мог.
В постель ходили рано
там стужа нас не достанет.
До утра деревне кряхтеть.
Отношения
Спозаранку проснулся священник,
отпер церковь чтобы выпустить Бога.
«Спасибо, отец», — сказал Бог.
«На здоровье, Отец», — сказал священник.
«Как твой отец, отец?» — спросил Бог.
«Шикарно, спасибо, Отец», — сказал священник.
«Я вообще-то Бог-сын, отец», — сказал Бог.
«Извини, сынок, — сказал священник. —
Передавай приветы Святому Духу, а также Отцу».
«Непременно, отец», — сказал Бог.
Ни слова о матери. Ни единой женщины в поле зрения.
Отец.
У подножья лестницы
Стоя у подножья лестницы,
взираю на вздыбленную крутую гору.
Уверен, что доберусь до вершины.
Уверен, что впереди меня ждёт
на этом пути лютая и сокрушительная борьба,
а потому мне под силу подняться
только раз в день, когда время сна,
и я падаю на кровать,
когда наконец добираюсь. С правой моей рукою почти всё возможно.
Лишь одна эта физическая
часть меня
не пытается
всё проебать.
Если б не её соучастие,
мне понадобились бы услуги
круглосуточного помощника.
Если б не её соучастие,
мне бы зад свой не подтереть.
Посему славься, рука моя правая.
Совершеннейшая мне хана
без тебя. Но всё по порядку.
Крепко берусь
за перила правой рукой.
Держусь изо всех сил,
собираюсь весь для рывка.
Вздёргиваю себя
посредством правой руки и перил,
управляюсь поднять
ту ногу, которая слабая, —
левую,
и ставлю её
на первую ступеньку.
Если свезёт,
эдак вздёргиваясь ещё сколько-то,
я поставлю рядом и правую.
Замру, остановлю все усилия
и хорошенько передохну,
готовясь к следующей ступени. Левая моя рука повсюду
со всем прочим мной,
пусть ничем не способна
помочь.
Но помогла бы, если б могла,
и весь прочий я
это знаю. Я вообще-то ни разу
не считал ступеньки
на лестнице,
и мне по-своему
помогает
не знать, сколько ещё
впереди. Следующая — вторая.
Повторю весь процесс,
ещё и ещё раз,
ступень за ступенью,
с проклятьями и матюками,
долгими передышками и счастливым смехом
всякий раз, когда кот мой возлюбленный Марвин
пытается забодать меня макушкой.
Добраться до верха —
возвышенное облегченье.
Рухнуть в ждущее кресло
и сдаться ему,
и недоумённо глазеть вниз
на гору, которую я покорил.
Постель — ничего не может быть лучше,
когда Марвин приткнётся ко мне.
Оп, возможно, ля
Не сидел ли он в кресле-подъёмнике
у подножия лестницы
и не жал ли на кнопку? И разве сделало кресло так,
как ему вообще-то положено,
то есть подняло ли его осторожно
до верха лестницы? Отнюдь. Оно осталось в точности там,
где и было,
тогда как весь прочий первый этаж,
за исключеньем того, кто в кресле,
взмыл до самой вершины лестницы,
роняя глину, кирпич и цемент
ему на голову. Ёлки-мудёлки, сказал он
и убрёл
к любимому месту в своём уме,
куда улетают все божьи коровки
и где можно сидеть, сколько желаешь,
размышляя о достославных развязках,
и до ветру совсем не хотеть.
На острове без одежды
Я вообще не знал, что нудисты водятся в дюнах.
Никто никогда не говорил мне о нагих существах,
какие разгуливают себе, являя тёмные треугольники
и румпели наперевес.
Когда Билли ссаживал меня на Острове,
я думал, никого, кроме меня, тут нету,
мили белой отмели да заросли с птицами.
Я не ожидал, что из-за дюн вырулит голый мужик.
Со страху я чуть не помер.
Пока он был далеко, я подумал,
что на нём просто очень бледные плавки.
А потом увидел тёмный треугольник
и то, что болталось, и подумал: «Ой, бля!»
«Здрасьте вам», — сказал он. «Здрасьте мне, ага», — отозвался я.
Отродясь не прятал я взгляда с таким упорством ни от кого.
«Так-то лучше уже», — сказал он. «Как прекрасно», — сказал я.
«Как дела?» — спросил он. «Отлично, спасибо», — ответил я.
«Хотите конфетку?» — спросил он.
«Что?» «Конфетку. Хотите?»
У человека никаких карманов.
Этот человек предлагает мне конфетку.
В лодке на обратном пути я долго молчал.
Они бы наверняка выпали.
Интересно
Прошу вас, не надо нервничать.
Это книги мои.
Я их продаю.
Прошу, подходите,
смотрите. Вот честно, прошу вас.
Если шагнёте поближе,
ничего страшного не случится.
Не случится, вот честно.
Гляньте, если желаете.
Ещё раз, даю вам слово.
Ничего страшного не случится.
Немала вероятность,
что попадётся стихотворенье вам по душе.
Если так, я буду счастлив.
Если нет, поверьте, это вообще
не имеет значения.
Буду счастлив, что вы взглянули. Вы не поверите,
сколько людей шагает мимо,
им интересно, что тут такое.
Пройдя чуть подальше,
они остановятся и обернутся
с безопасного расстояния,
и скажут друг другу:
«Интересно, что там такое.
Интересно, чем он там занят».
Затем прошагают ещё.
Много раз остановятся
и обернутся опять,
им опять интересно. Мне кажется, жаль, что стольким людям
столь многое интересно,
но воздержаться решают, им боязно.
И речь не обо мне одном
и не о моих книгах.
Речь об уйме вещей.
Но так обстоят дела
с этим миром.
Так обстоят с ним дела
и мы в нём, похоже, застряли.
О поэзии
Мастерская для меня — это место, где чинят машины,
сколачивают ящики или вставляют стёклышки в очки.
Зачем вообще загонять стихотворение на яму
и светить в него снизу фонариками,
это лучше вы мне объясните.
Я бы предпочёл не знать.
|
