СнегМы шли через поле с моим братиком Сетом. Я показал ему ангелов, дети вчера отпечатали их на снегу.
Сам не знаю зачем я сказал ему: это ангельское войско,
расстрелянное и рассеянное, как только высадилось на землю. Он спросил, кто их застрелил, я сказал, что хозяин фермы. Мы тогда как раз вышли на озеро, на его ледяную крышу.
Лёд был как будто фотоснимок воды. Почему, спросил он. Почему он их застрелил. Я не знал, куда это нас теперь заведёт. Они оказались на его земле, сказал я ему. Когда идёт снег, под открытым небом ты вроде как в комнате. С утра я сказал соседу «привет», он ответил.
Наши голоса повисли рядом в этой новой акустике.
Комната, стены которой осыпаются, взорванные в лоскуты. Мы вернулись к нашим лопатам и работали молча бок о бок. Почему же они оказались на его земле, спросил Сет.
Вся прелесть половины шестого
День слишком хорош, чтобы тратить его на роман из английской жизни. Мы практически на идеальном, плюс-минус дюйм, расстоянии от солнца,
небо — черника со сливками,
и ветер тёплый, как воздух из проколотой шины.
Даже надгробные камни на кладбище
словно поднимаются со словами: «Привет! А меня зовут...» Разве этого мало мне, чтобы сесть вот тут, у себя на пороге,
раздумывать о Кермите Рузвельте1,
следить за путешествием муравья
или выйти на крыльцо с телефонной трубкой
и уточнить: она всё же придёт вечерком. В этакий день глядишь на хреновые новости где-то вдали,
а это всего лишь соринка у меня на контактной линзе, внезапно
начинаешь снова ценить навесы для машин и белые телефоны для справок,
и шальные «окей» долетают с задних дворов. Нынче утром я обнаружил у колы алый отлив,
рассмотрев стакан против света,
и нашёл дорогой фонарик в кармане шубы,
убирая на́ лето зимние вещи. И всё это вроде того, как снимаешь солнечные очки
после долгой езды за рулём и вдруг выясняется,
что сейчас гораздо светлее и раньше, чем ты считал. Вы же понимаете, о чём это я, о таком товариществе, возникающем в городе, в общественных
пространствах. Сегодня ни у кого не услышишь слов «сценарий» и
«государственный контроль». Нам бы только поладить друг с другом. Мне приходит в голову, что законы написаны в регионах, а регионы
записаны в законах, и это приятно сказать, раз уж я в этом почти совсем
уверен, на улице в солнечный день. А потом сказать это снова, в кругу друзей, полнозвучным голосом какого-нибудь
сенатора линкольновской эпохи, чисто ради прикола. Вот парняга стоит, робея, на ступенях суда, держит плакат: «А мне
вроде нравился Рейган». И его голова поворачивается медленно
вслед проходящей красивой девушке с ледяной бутылкой воды,
прижатой к пылающей щёчке. Она улыбается мне, и я разрешаю себе фантазию: она идёт в центр
города купить лосьон для тела в кирпичной аптеке.
Вернувшись домой, она медленно и тщательно намажется им, а потом перейдёт
в гостиную слушать пластинки на 78 оборотов и пить джин-тоник
перед самодельным алтарём в честь президента Мэдисона. В городке такого размера вполне возможно, что как-нибудь вечером
я окажусь у неё в гостях. Вообще-то кое в чём я уверен, и на все сто. Однажды, в будущем, я вспомню вот этот день. Уверен,
я вспомню, как вошёл в наш парк в половине шестого,
моё любимое время, и как нашёл на скамейке
две прохладные кружки пива с ещё не осевшей пеной. Я вспомню, как появился мой друг Чип
с бейсбольной маской, прицепленной к поясу, и я сказал ему: рад тебя видеть, садись, выпей пива, ты как,
и он повернулся ко мне, а закатный луч блеснул в его линзах,
и ответил, привет, волшебно, а ты?
1 Кермит Рузвельт (1889–1943), сын президента США Теодора Рузвельта, путешественник и военный; покончил с собой.
Луна
Паутина проводов и труб связывает каждый дом с остальными. В 206-м собака спит у плиты, откуда чуть-чуть подтекает газ,
от этого у неё видения, ровно из ничего — из газа. По соседству мужик, решивший купить по частям всю машину,
воодушевлённо распаковывает колесо и пепельницу. Он раскладывает их по сторонам. Уже проступает форма
целого. В окно гаража ему видно, как стайка страшненьких детей
идёт в лес. У каждого рот как монетоприёмник. Другой сосед играет на клавишах каверы в местной группе.
Готовясь выступать в школе на выпускном, они молча укладывают снаряжение. Прошлой ночью они играли на балу в полицейской академии,
и все офицеры танцевали медляк с ростовыми мишенями. Тема выпускного в этом году — Тетраграмматон. Жёлтый Корсар2 плывёт по парковке у дискотеки,
и пальмы, шатаясь, предвещают участь молодых блудодеев. На барышне в машине топ из каких-то зверушек размером с пулю.
Её парень, красавчик корнербек3, простирает орлиные когти
поверх литого руля.
Они ставят машину и уходят в буйный под звёздами сад позади дискотеки,
а группа как раз зарядила. Их глаза и уши подрагивают настороже. Остальные парочки
сегодня отлично смотрятся. Прогуливаются, внимая
блистательной беседе. Страстным речам. Облака дрейфуют по серебряному подносу. Красная живокость,
голубой эвкалипт и плющ. Мальчик перед девочкой на коленях. И луна, я чуть не забыл про луну. 2 Корсар — умеренно роскошная американская автомобильная марка конца 1950-х гг.
3 Корнербек — защитное игровое амплуа в американском футболе.
Гражданское право
Она была стенографисткой в суде,
в крохотном городке, два десятка лет,
а потом пропала в горах. Я в тот день участвовал в поисках.
Снегопад отложили, и голые ветки
выглядели как оленьи рога на стенах каньона. Вместе с Гленном из страховой фирмы «Белая луна»
мы часами шли между сверкающими колоннами елей,
над озерцами, замёрзшими в опаловые столы, и вот, добравшись в сумерках до высоты, с видом,
услыхали треск молотка вместе с эхом
по всей застеклённой до блеска лощине
и увидали: вроде как старый судья
и ещё двенадцать мужчин и женщин
разбивают лагерь для ночлега.
Управители на седативах
Погоды не было уже четыре дня,
будто природа весь свой пафос уступила помещениям. «Бюро печальных концов» закрыли, так что
моя жена сидела на диване и читала вслух газету. В вечернем выпуске поставили на первую полосу
мистическую смерть ребёнка на стройке, в пожаре рассвета. Спиной к жене я перебирал дребедень на каминной полке. Сувениры напоминали только о том, как ты их покупал. * Луна целиковая висела над заколоченными «Товарами для творчества». П. К. сидел в полицейском участке, своё право на звонок
потратив на песню для Тамми, потому что она и есть свет,
под которым он странствовал между тем и этим. А среди города, среди широкой читательской аудитории
его младший братец пинал ведёрко со льдом
в лесопосадках за «Марриоттом», его младший братец, лишённый той части мозга,
которая отвечает за способность целоваться с подушкой. Вот бедняга. Всё, что длится, длится из-за света внутри. * Тамми позвонила с закрытой заправки своему соцработнику,
поделиться соображениями, неуместными в мире, каким мы его любим. Высокие травы стелились по́ ветру, как стрелки тахометра,
и этот деятель ей сказал не сдаваться и медленно, с повторами,
продиктовал номер биржи труда. Она повесила трубку и уставилась на кафе «Сладкоежка»,
Киллбак, Огайо4. В голове у неё крутились одни и те же слова:
«сотрудники обязаны вымыть руки перед тем как вернуться к работе»,
снова и снова, и небо казалось мертво. * Живые изгороди составились в лимузин, за которым и небо
какой-нибудь Тампы могло умереть.
Матрос стоял на причале, и трёхмачтовый клиппер
отражался в кожуре болгарского перца в его руке. Ещё в номере он воспользовался зубным эликсиром, и до сих пор
голубые детские вертушки сухого льда у него крутились во рту. И не было новых путей понимания мира,
лишь череда новых дней, чтобы к ним примерить своё понимание. По узким улицам шли к нам девственницы в кроссовках,
их волосы блестели, как плёнки видеокассет, их пение погружало нас в ещё не испробованный сон. На каждой странице опять был шанс осознать финал. И море всегда позволяло ощутить себя идиотом.
4 Киллбак, Огайо — деревня с населением около 800 человек в сотне километров от Коламбуса.
Воображая худшее
Она разбудила меня на рассвете,
чемодан прильнул коричневой собачонкой к её каблукам. Я сел в кровати и посмотрел за окно,
на то, как падает снег на линейку красных дубов. В руке у неё билет на автобус. Потом она поднесла ко рту что-то чёрное,
я подумал, что сливу, но это был ингалятор от астмы. Я полез под кровать за своими ментоловыми,
и она спросила, задумывался ли я о раке. Ну да, сказал я, но всегда как о дереве на дороге,
так далеко впереди, что это совсем неважно. И, наверно, мёртвой душе положено оглянуться на это дерево,
так далеко позади её повозки, что это совсем неважно, разве только как память об отдыхе или воде. Но чтобы поверить во всё это, подумал я,
придётся сперва допустить, что она вообще меня разбудила.
Классическая вода
Я помню, как Китти, смеясь, сказала, что у нас общая жажда
утешительного приза, это мы тогда обмывали дилижанс. Я помню ночь, когда мы ходили в поход
и я услыхал её шёпот:
«я просто такое место» — из спального мешка
с принтом кентавра. Я помню, как в подвальном магазинчике её отца
мы поймали какого-то рыдающего мужика
на коротких волнах и как мы ночью были настолько под кайфом, что убедили себя,
будто шоссе перед нами — голограмма, проецируемая светом фар. Я помню, как она всегда заставляла всех голосовать
насчёт того, что делать дальше, и как она сказала однажды:
«любая вода классическая», и застенчиво отвернула лицо. На волейболе её родители сидели на дешёвых трибунах,
как послы из Индианы, источая сентиментальный сироп Среднего Запада. Она была совершенно убита, когда их арестовали за отправление
частного правосудия на всей территории Штатов. Временами я просыпаюсь среди ночи от того, что
тележка горничной грохочет по коридору, и думаю снова о Китти. Те летние вечера у озера на казённой земле,
разговоры о парадоксе множества Санта-Клаусов
или о том, как ощущается разбитое сердце. Я по-прежнему чувствую пустоту в День труда, когда лето кончается,
и вспоминаю, как вечно называл всех её бойфрендов
«этот, как его там», нехорошо с моей стороны, я хочу
извиниться прямо сейчас перед этими ребятами, где бы они ни были: Никого нельзя называть «этот, как его там».
Если бы про коридоры написали книгу
Начиналось бы так: Есть дорога в доме, у неё сосновые филёнки в конце и лампы вдоль стен придают пути бесконечность
по ночам.
Помню день, когда я оставил в прихожей поверщика счётчиков.
У себя в комнате я рисовал твёрдое яблоко его лица, а он
ждал в холодной тени. Пускай пустяковый, но это эпизод из истории.
Эпизод из книги.
Сны разворачиваются в коридорах, потому что там кранты перспективе?
Или просто это длинные, открытые, незанятые сцены в наших домах? Коридор был высохшим руслом реки в одном моём сне, Индейским скоростным шоссе5 в другом. (Может, он и был ими, пока не построили дом.)
Я не слышал, как поверщик ушёл, но увидел, что его нет,
когда вышел повесить на стену набросок портрета. Кислые полирольные ветра неслись по тёмному проходу. Прежде на месте каждой двери стояла ель.
Если бы Христос умер в коридоре, мы могли бы в них молиться
или носить на шее маленькие золотые коридоры.
Как же тут до сих пор не согрето, когда столько прошло и ушло? Это такое снаружи, хотя и внутри.
5 Индейское скоростное шоссе — платная дорога протяжённостью около 170 км в штате Оклахома.
Талса
Женщина по имени Тина пьёт джин на закате
меж раздвинутых занавесок, взявших в рамку
сухие луга и мандариновые верхушки холмов
её родного округа. Счёт из страховой
прижат к столу калькулятором. Занавески
фиолетовые. Мужчина, за которого она собирается замуж, скрытен,
как чёрное озеро в степи. Он рисует магнитные бури
в подвале, украшенном глобусом Марса,
волосы и ботинки у него цвета бычьей крови. Местным кладбищем теперь управляет
принадлежащая ему компания. Камни
разбросаны по ровным дорожкам, словно
взорванные обломки крупной скалы.
Ежегодно скворцы заполняют кроны,
будто их прислали из книги о смерти. А она маникюрша, она тащится от интимности
своей работы: держать за руку, притом за деньги.
Совершенствовать конечности нефтяников и банкиров. Но этот мужчина, тот, за кого она собирается замуж,
он странный. Она спрашивает себя: Что не так
с этими молчунами, они что, читают мысли? И вот тогда майский жук залетает и приземляется на занавеску.
Фиолетовую занавеску справа от неё.
От меня слева, от неё справа.
|
