|
Дорогая Маша, у вас есть чувство, что сейчас, в нынешних ужасных обстоятельствах, написание стихов как таковое — это гораздо более страшное в разных смыслах занятие, чем прежде? И вообще, как сочетаются разными способами страх и написание стихов? Да, есть такое чувство. Как вы сказали — занятие страшное в разных смыслах. Прежде всего, в самом очевидном: если высказываешься о происходящем и не знаешь, что может повлечь за собой это высказывание. Звучит абсурдно, и до сих пор не верится, что мы живём в таких реалиях.
Моего прадеда расстреляли в 37-ом по доносу, прабабушка одна вырастила четверых детей. В семье даже знали, кто был доносчиком. И вот я задумываюсь — сейчас где-то живут внуки и правнуки этих людей. И ещё задумываюсь о том, что это время вернулось. Тем, у кого 37-ой год — часть семейной памяти, сейчас, наверное, по-особому непросто. Так что страх есть — и при написании, и при публикации текстов. Домой в Беларусь я не могу вернуться после 2020 года и стихотворения «бело-красно-белый флаг». Домой в Россию — пока не знаю, могу ли вернуться.
С другой стороны, подобный страх — индикатор того, что, возможно, написанное не напрасно — что оно свидетельствует о сегодняшнем дне, резонирует с ним, — если на него может последовать настолько жёсткий ответ.
Страшно и в других смыслах. Может быть, не страшно, но рискованно. Письмо на языке страны-агрессора, о чём сейчас непрерывно говорят. Но ведь это и язык многих жертв тоже. И язык, на котором говорят не только в России. На мой взгляд, продолжать писать на русском и находить для этого основания — рискованней, чем перейти на другой язык или замолчать. Если возникают ресентимент, непонимание между теми, кто придерживается в целом одних взглядов, и, в частности, языковые споры, — это создаёт пространство для поэзии, которая часто идёт впереди теории, подбирая определения для происходящего. Возможно, это наименьшее, что может сегодня делать поэт, пишущий на русском, — артикулировать, разграничивать, называть, вслепую идти по болевым точкам, останавливаться на каждой и давать ей имя. Вы говорили в одном из интервью, что вам при написании языковых текстов, языковой поэзии удаётся давать языку вести себя за собой. Мне кажется, это какой-то очень высокий уровень свободы и при этом очень высокая готовность к открытости перед читателем, к демонстрации того, что у тебя внутри. Сохраняется ли это всё сейчас? Получается ли сейчас, в нынешнем мире, — так же открыто? Да, и для меня это, пожалуй, самый важный тип письма. Когда отключается рацио и пишущий, а скорее, такой бартовский скриптор следует за языком, который дышит, где хочет, прокладывая собственный синтаксис. Здесь главное не пытаться осмысливать течение письма — чем более я сама отстранена от процесса в это время и чем меньше вмешиваюсь, тем ценнее для меня результат. Это открытость исчезновению. Готовность стать проводником, медиатором. Мы много говорили на эту тему с моим американским другом, поэтом Уиллом Александером. Ещё и потому, что об этом особенно ни с кем не поговоришь, — к сожалению, тема вдохновения отчасти табуирована. Ещё и слово у нас в языке такое возвышенно-высокопарное. Но ведь были Рембо, Арто, Ламантиа — те, кто понимал это явление глубже. Уилл один из них. Когда мы прощались в Лос-Анджелесе перед моим отъездом на учёбу в Стэнфорд, он сказал: «Вот ты сейчас выйдешь из машины, и я опять окажусь один на один с миром, где мне придётся объяснять себя». Я чувствовала то же самое. Сейчас, когда язык моей повседневности — английский, а письмо на русском проблематично само по себе, конечно, что-то изменилось и в этом типе письма — его только по схожести формы стали называть языковым. По сути оно ведь скорее автоматическое. А языковое оно для меня не в том смысле, в каком для авторов Language School, даже в противоположном — как размыкающее границы речи. С погружением в новую языковую среду возникло ощущение разрывов, зияний, пустот между предметами и их именами — как будто не ты принадлежишь своим словам, а они тебе. Но это существование между языковыми барьерами тоже интересно. Любая неопределённость, пограничность, затруднённость говорения для меня как для поэта интереснее, чем пребывание в зоне комфорта, хотя её сейчас в принципе нет. «Бе_ла_ло_русский». Что происходит с вашим языком сейчас, когда есть впечатление, что за сам язык, за сами языки идёт война? Происходит лучшее, что могло произойти именно с бе_ла_ло_русским, — его переосмысление, проблематизация, языковая рефлексия. Когда за сам язык идёт война, пишущий на этом языке получает новую агентность. Мне кажется, за последнее время о беларусской идентичности было сказано больше, чем за многие прошедшие годы. Я написала это стихотворение, когда готовилась к поступлению в аспирантуру и в режиме нон-стоп читала беларусскую поэзию. В какой-то момент я почувствовала, что в этих текстах обо мне как о представителе своей нации и своего поколения сказано очень мало. Обобщения, игра на коллективных болевых точках, предельно удалённая от самоощущения конкретного человека, и нарратив, рассчитанный на западную аудиторию. За редкими исключениями. Особое место в моём исследовании заняли стихи Дмитрия Строцева, написанные им после жодинской тюрьмы (особенно текст «Улей»), документальное стихотворение Ганны Комар «0l*sя /t0г0||а», рассказывающее историю россиянки, прошедшей пытки в изоляторе на Окрестина, тексты Владимира Ленкевича о протестах и последующем тюремном заключении. Но по большому счёту это капля в море. У меня возникло острое ощущение невысказанности. Так появился «бе_ла_ло_русский», где от лица человека, родившегося на юго-востоке страны в 90-е, я попыталась рассказать о том, как чувствую свою беларусскость и что это вообще такое — за рамками громких слов. Я помню своё первое впечатление от текста «когда зигуют твои родители»; я немедленно подумала, что так не положено. Не положено сейчас говорить эти вещи, и как хорошо, как важно, что кто-то говорит их, и говорит так. Бывает ли у вас чувство, что вы говорите о том, о чём не положено (и я сейчас не про «Кайманию», я про неё отдельно спрошу, — я, например, про «Монологи россиян»)? Какое оно? Да, и это «чувство, что говоришь о том, о чём не положено» — тоже индикатор ненапрасности речевых усилий. Если есть ощущение нарушения запрета, расшатывания норм — для меня это показатель того, что говоришь именно то, что нужно говорить. Иначе в чём вообще смысл? Говорить то, что можно? То, что не раздражает аудиторию, не выводит из зоны комфорта, не заставляет её беспокоиться, не провоцирует на разговор или хотя бы на личные размышления? Этого недостаточно, даже если говоришь самые правильные вещи и противостоишь злу. Если ты просто занял ожидаемую от тебя позицию, то как бы стал невидимым — как и в ситуации со стихами о горькой судьбе беларусов. Для меня занять позицию того, что кажется добром, — это значит постоянно её пересматривать, ставить под вопрос, проверять на прочность и смотреть, из чего она состоит. Так и в случае с текстом «когда зигуют». Если литературное сообщество или то, что от него осталось, посмотрит по сторонам, то увидит не одного и не двух авторов антивоенных антологий, для которых «не всё так однозначно», но и репутацию терять не хочется. И ещё оно увидит множество обычных людей, которых лихо и под одну гребёнку причисляют к зетникам — по профессиональному признаку, например, — и совершенно напрасно. В «Монологах россиян» через частные высказывания о войне я хотела показать то же самое: почему поддерживающий войну её поддерживает (и так ли это на самом деле). И почему выступающий против — против (и тоже — так ли это, из чего складывается эта позиция, сколько в ней боли, сколько уступок, сколько неотрефлексированного). Спорить с тупым, очевидным, оскомину набившим злом бессмысленно. Это ничего не даст — в том числе и в поэзии. Спорить с тем, что считает себя добром, — с тем, чем ты, возможно, сам себя считаешь, — это моя отправная точка в этом типе письма, во многом противоположном «языковому». Какое оно — чувство того, что говоришь о неположенном? Оно здоровое. Даже захватывающее, потому что есть шанс проговорить то, о чём умалчивается. А именно из умолчаний вырастает насилие. Про «Кайманию»: как удавалось не раствориться в сострадании, разделять своё целостное «я» — то, которое должно выполнять работу, — и то «я», которое сочувствовало? (Это та загадка, с которой я сталкиваюсь каждый раз, когда думаю об этом цикле, — то, что меня отдельно, особо восхищает.) Когда возникла идея «Каймании», мне было 19 лет. Я только перевелась из Гомельского университета в Литинститут и, по ощущениям, исчерпала для себя прежнюю поэтику, прежний способ высказывания. Хотелось уйти от своего «я», а это значит именно отделить инстанцию, выполняющую работу, от сочувствующей. Так и получилось, совершенно естественно. Хронологически первый монолог «Каймании» принадлежит моему другу, и в нашем общении, надеюсь, именно другом я и была. А работая с его дневниковыми записями, которыми он поделился со мной, становилась уже автором, обнаружившим сложный, неровный, но невероятно интересный материал. Я часто рассказывала о том, как он попросил написать что-нибудь о нём на основе этих дневников, а я, начав читать, поняла, что эту речь нужно сохранить и донести до читателя как есть. Не являясь поэтической, она была движима схожей энергией, непредсказуема, иррациональна, спонтанно метафорична — там, где литературные приёмы не предусматривались. Но дать этой речи прозвучать значило выбрать отрывки, считаные предложения и фразы, из огромного массива текста. И мне понравилось это делать. Похоже на создание скульптуры. И я — а вернее, мы оба — увидели, что это работает.
Двести страниц дневника, которые мало кого могли бы заинтересовать, превратились в стихотворение. Тогда я ещё не подозревала, что это документальная поэзия. О её существовании я узнала от Виталия Лехциера, который после публикации в TextOnly первой части «Каймании» был одним из тех, кто вступился за меня во время травли, устроенной старшими ребятами из Литинститута. Благодаря Виталию, а ещё Марии Галиной, Станиславу Львовскому, Денису Ларионову, Екатерине Симоновой и многим другим я перенесла то время гораздо легче, чем могла бы. Это страшно, когда ты двадцатилетний, в новой стране и среде, а те, с кем ты хотел дружить — те, чья поэзия кажется тебе небессмысленной, — поливают тебя грязью в соцсетях и обвиняют в апроприации чужой речи, попутно убеждая в этом и старшее поколение. Сами герои «Каймании», количество которых росло, а после полемики пополнилось и желающими поучаствовать в проекте фигурантами литсообщества, тоже очень поддержали меня. Они ждали публикаций, ждали и книги — уже в конце 2019 года, когда «Каймания» была переведена на многие языки, а инициаторы травли давно, за единичными исключениями, извинились.
За те годы, благодаря Виталию Лехциеру и другим, я погрузилась в контекст документальной поэзии, разработала новый для себя способ письма и начала с ним экспериментировать, потому что повторять прошлый опыт, пусть и удачный, в поэзии мне неинтересно. Но вот эта тактика отстранения, отделения себя от текста в нужный момент, осталась. Потому что, как выяснилось, выполнение работы — это деятельное сочувствие. Именно благодаря этому в «Кайманию» вошли десятки историй, которые никогда бы иначе не были услышаны. А потом появились и новые документальные проекты и поэмы: «Вы люди. Я — нет», «Причальный проезд», «На горе Бокор» (герой этого текста, мой друг с подростковых лет и известный учёный, сейчас отбывает срок за два антивоенных поста), «Время собственное», «Серые новости», «Монологи россиян», «ПоэZия русской чумы». Мне часто кажется, что некоторые ваши тексты, особенно последнего времени, — это нарративы о том, что невыносимая боль выносима. Я угадываю что-то, — или это совсем моя фантазия? Да, угадываете. Может быть, это нарративы о том, что боль, нашедшая себе определение, уже чуть более выносима. Через это определение от неё можно отстраниться. А высказанная боль — через частную историю — уже в какой-то мере позади. Об этом говорили и некоторые герои «Каймании» — что смогли отделить себя от своей болезни и связанной с ней стигмы, посмотреть на себя со стороны и перевернуть страницу. Вы рассказывали прежде о переломных моментах в письме, о том, как случались повороты, после которых тексты становились совершенно, принципиально иными. Как вам видится, насколько это про исчерпание некоторого этапа внутри себя — и насколько про окружающий мир, который больше не позволяет оставаться прежней? Между одним и вторым есть связь. Поэт перерастает свою поэтику — в идеале не единожды. А перерастает в том числе и благодаря внешним обстоятельствам, которые не позволяют оставаться прежним, заставляют говорить о том, о чём не думал говорить, учат говорить заново. До 2020 года я не думала, что буду писать объёмные недокументальные нарративы. Но не раз наступал момент, когда я видела: если не напишу о том, что чувствую, то нигде об этом не прочитаю. Если автор начинает повторяться, он на этом заканчивается. Неинтересно читать десять или даже пять похожих стихотворений подряд. Тем более неинтересно их писать. Понимаю, что, возможно, это перебор, но даже не показываю никому новый текст, если вижу, что он ничего не добавляет к предыдущему. Поэтому пишу мало. И из написанного до читателя доходит не всё. Поговорите со мной, пожалуйста, про редакторство (которое мне, как выяснилось, очень тяжело даётся). Как у вас это устроено, как поэту справляться с оценкой чужой поэтической работы? Мне тоже оно даётся тяжело. Не выбор чужих текстов (это как раз увлекательно), а организационный процесс, коммуникации, сопряжённые с ним, и, конечно, вёрстка. Я жуткий интроверт, и, чтобы решиться на запуск нового номера RADAR, мне надо смириться с мыслью о том, что будет много переписки, что на сайте опять что-то полетит и придётся дёргать ещё и айтишников, а потом и платить им из своей зарплаты или стипендии. Но беларусские айтишники, создавшие RADAR, — невероятные творческие ребята, с ними приятно иметь дело, — если бы эта работа была приятна вообще. А она, по ощущениям, отнимает силы, эмоционально истощает. Но вот делать интервью с приглашёнными редакторами, подбирать авторов и составлять подборки нравится. Что касается оценки чужих текстов — когда я работала в русскоязычных изданиях, это было достаточно легко, с годами формируется некий фильтр, позволяющий по достоинству оценить эстетически неблизкое. С иностранной поэзией сложнее, потому что, готовя выпуск RADAR, всегда пытаюсь представить, как конкретная поэтика предстанет в переводе. Или читаю оригинал, или смотрю подстрочники. Есть переводчики, которым доверяю, — знаю, что у них самих жёсткие критерии отбора. Бывает, что текст, жизнеспособный на своём языке, в переводе на русский звучит слишком наивно или вычурно. Тогда приходится или не брать, или переписывать, сохраняя его невербальный потенциал, но с помощью иных средств. Так не раз приходилось поступать не в качестве редактора, а в качестве переводчика — например, на симпозиуме Your Language My Ear, когда я видела, как можно развернуть тот или иной текст к русскому читателю, чтобы он что-то приобрёл, а не потерял. У вас ведь бывает чувство, что вы не одна занимаетесь этим поэтическим делом? И если да — вы не могли бы сказать, кто сейчас стоит рядом с вами, по вашему ощущению? Те, кто не замолчал. Те, кто пытается говорить о своём опыте на своём языке или из пространства между языками. Нас оказалось неожиданно много на Западном побережье. Иван Соколов, Станислав Снытко, Лев Оборин, Полина Барскова в Беркли, Илья Кукулин в этом году в Стэнфорде. Недавно на конференции ASEEES благодаря чудесным исследователям Жене Мироновой и Саше Рейзор состоялись поэтические чтения «Голоса из Беларуси», где не только звучали стихи и проза, но был и разговор об идентичности между нами и зрителями, среди которых были слависты с совершенно разными научными интересами. Я рада, что возобновил работу «Воздух», потому что это действительно помогает пишущим на русском языке дышать. Мне нравятся тексты, которые иногда постит Никита Левитский — о своих странствиях в духе Франсуа Ожьераса с большой мерой внутренней свободы среди множества отдельных несвобод. Обрадовали выход книги Дениса Ларионова и новый сайт Глеба Морева vmesto.media, где сразу появилось столько интересных материалов. Я с интересом слежу за тем, что публикуют «Флаги» и «Всеализм» внутри России, жду новой «Артикуляции», новых выпусков ROAR (понимая, что лучшее, чего можно пожелать, — это чтобы новый оказался последним), смотрю стримы «Метажурнала», где выступления экспертов (Юлии Подлубновой, Жени Вежлян, Лизы Хереш и многих других) для меня иногда интереснее обсуждаемых текстов. Переезд переформатирует связи со своей страной — и я заметила, что стала читать даже больше, как-то хвататься за эти информационные нити, просматривать даже те публикации, на которые, находясь дома, не обратила бы внимания. «Это поэтическое дело» сейчас неотрывно от разговора о нём — болезненного, напряжённого, иногда уходящего в крайности. Но каждый его участник в определённом смысле рядом со мной — даже те и особенно те, кто настаивает на молчании, потому что их правоте приходится противопоставлять некое более зыбкое, сложное, противоречивое мнение.
|
