Интерьер с совойЛуна светит в комнату. Всё призрачно.
Каждый миг непостижим. Целый мир —
гулкое эхо в лабиринте смыслов.
В руке монета — мой талисман.
Чистейший символ, семнадцать грамм серебра.
Сова, просвети меня, открой глаза.
Помоги мне, птица на тетрадрахме из Аттики. На реверсе древнегреческой тетрадрахмы вычеканена сова. — Здесь и далее прим. пер.
Трансформаторная будка
Видишь снова пустые парковки, а вдали
пустыри между уцелевшими домами?
Правда ведь, кружили голову ясные
небеса детства?
У кого-то сердце рвалось из груди.
Сперва исчезла конка, после церковь,
которая всегда была в той деревне, следом пара мостов —
под конец и сам город. Нет, город остался в форме слухов. Являлась ли пустота новым опытом? Пустотой-
tabula-rasa младенца, что рождается голым,
ничего у него нет, когда он открывает глаза, и свет слепит.
Стояла тут трансформаторная будка, точно, стояла.
И в жаркий полдень гудение магически влекло
взломать дверь и проскользнуть вовнутрь, туда,
где манил череп (Опасно! Высокое напряжение!).
Курить запрещается
Снова этот русский след на стене —
ещё перед глазами дощатый забор, поникшие
казармы, всё в том же застиранном голубом.
Заодно они выкрасили деревья и бордюры.
Сквозь щели мы могли высмотреть гусеницы танков,
кудри запылённого бурьяна, двигатель за проволокой.
Видно было плац, когда железные ворота пропускали
грузовик со здоровенными колёсами, марки «Урал»,
позади — храм муз с красной звездой на фронтоне.
Нашим крысоловом из Гамельна стала Красная Армия.
Здесь мы, полудети, курили в первый раз папироски,
уносились в сибирские дали. Часовой смеялся,
переводил на ломаный немецкий надпись на стене:
Курить запрещается. Можно было приклеиться,
так густа была краска, красное на летаргии голубого.
Русский след... Чудный город-сад Хеллерау,
моё Царское Село, моя Медина, мой Конкорд,
он был ордынским станом — школой жизни. Хеллерау — район Дрездена, где в начале ХХ века мебельный фабрикант Карл Шмидт построил мастерские и рядом с ними новаторский посёлок Хеллерау для своих рабочих. Этот посёлок — первый такого рода — называли город-сад. После Второй мировой войны в зданиях посёлка располагались советские военные части. Над фронтоном знаменитого Фестивального театра (1911) появилась красная звезда. Само здание использовалось как спортзал.
Конкорд — небольшой город в штате Массачусетс, где в молодые годы жили классики американской литературы и философии — Эмерсон, Торо и Готорп.
Мельбурн
Чтения, и ты опять выставлял себя,
свою видимую часть, демонстрировал
плывущий голос, но ты же,
скорее, знак тире, что тянется прямо
в Мироздание и теряется меж слов. Потом зал снова опустел. Я слушал
отрешённо, как город ложится спать. От бухты
долетал машинный гул, моторы держали оборону
и сотрясали ещё долго гардины в отеле. Следом приснился сон, яркий, как обычно в поездке.
Выступал клоун, он поносил публику, половина
сидела голой, прикрыв лица газетой.
Поднялся шум, шапито загорелось, а тигр... Около трёх я проснулся, глянул в окно. Мельбурн это?
Напротив серая белка уставилась и всё ждала,
застыла у края тротуара с вытертым мехом на животе,
схожая с одним из тех грустных эксгибиционистов в парке.
Малые народы
Порой мне хочется причислить себя
к какому-нибудь малому народу,
одному из тех, где всякое слово в счёт,
ведь слова — это всё, что у них есть.
Экономика слабая, футбол на нуле,
никаких концернов и автогигантов.
Истерзаны в войнах и заброшены,
оторваны от мирового рынка, но чётко
очерчены контуры на карте:
родной язык — единственное, чем держатся.
И каждый из них углублён в себя, как кормилица
в греческой драме, у которой нет ничего,
кроме дурных снов, каждый в старых обидах,
накопленных за столетия. И что-то
в ландшафте терпеливо ждёт мгновения,
когда земной шар даст сбой.
Татуировка
В целом ясно:
Её тело принадлежит ей,
Она с радостью сделает татуировку.
Только трудно решить:
Мотылёк или калашников?
Это будет подарком самой себе. Всегда она знала лишь типов,
Что сразу под юбку лезут.
Но теперь речь о её коже. Там,
Между пяткой и ключицей,
Она поставит метку, внесёт себя
В книгу почёта своего тела,
Как настоящая hollywood star
При посещении родины.
Про усвоение старых вокабул
Cлова не спят в словарях. Они бродят бесцельно,
играют боеприпасами, как дети, носящие в себе войну
ещё долго после войны. Мы так не договаривались,
господин Нобель, что динамит, мол, всё сделает
заменимым — в материи, в морали, в искусстве.
Частицы, что ныне мельтешат, шалея, и статьи во всяких научных журналах, коих тысячи
для каждой отрасли, — трасса познания в пустыне.
И провалы меж тем и этим обозначением девиации,
спутниковые снимки «делириума» или «демократии». Кто виноват, кто всё испортил? Этот юнец,
что втягивает смог и выдувает дымкой золотой пыли.
Он виноват, ведь отнёс румяную зарю старьёвщику.
Продолжай, поэт, стихосложение. Слова не спят.
Отброс
Перепачканный стишок,
найденный под дверью,
буквы размазаны дождём.
Начинается сам собой,
почти как человеческая жизнь.
На вид будто список покупок
наиболее нужного,
расправленный ветром.
2 молока, масло, хлеб,
имбирь, помидоры, лимон.
Ничего значительного. Наспех
нацарапан в расселинах
этих дней в переменах погоды.
Пылью города зелень заплыла,
ничего больше. Между строк,
однако, стрекочет свет.
|
