Литературные проекты

Белые лепестки

Белые лепестки
падают в тёмную реку.
Не обращая внимания на политические
обстоятельства, отплывают к морю, как звёзды.

Я исследователь космоса.
Я лечу на планету,
где нет ни зверей, ни растений.
Все живут в мире и согласии.
Я не хочу возвращаться домой.

Я первопоселенец и первопоселенка,
оба сразу.
Я строю дом своими руками,
и он прекрасен,
с простыми, совершенными линиями.

Я крестьянин и жду урожай
овощей, чтобы можно было поесть.
Я охотник и целю в медведя.
Не хочу убивать, но семье нужно мясо.
Медведь глядит на меня долгим тупым животным взглядом.
Из шкуры мы сделаем покрывала,
жир будем жечь в светильниках.
Наша хижина будет вонять всю ночь.

Я юнга, дослужившийся до капитана.
Секс на борту грубый, но мне по вкусу.
Я наблюдатель на ступеньках у дома,
где живёт вдова президента.
Всю ночь поджидаю, пока
из машины выйдет чужак
и в моём взгляде сверкнёт узнавание.

Я ковбой и сплю со своими лошадьми.
Я мужчина, который любит собак.
Я взбалмошный президент, ускользающий
из Белого дома, чтобы поплавать в Пото́маке.

Я чернокожий.
Закрываю глаза,
и внутри темно.

Я ощущаю солнце лицом.
Я вижу свет сквозь веки.
Он яркий, полный смысла,
свободный от всех забот.

Я наследник великой американской семьи.
Мой успех целиком обеспечен.
Лишь неожиданная трагедия может остановить меня.
Я популярный сенатор, я учу сына бриться.

Отделение G-9¹

Я на двойных поминках
в Спрингфилде, у друга
детства и его отца,
умершего много лет назад.
Вместе с моей тётей мы
движемся в растрёпанных
чувствах в очереди скорбящих,
в помещении цвета сепии,
с книгами и журналами.
Отец в гробу с довольно
поношенным видом, будто
его откопали. Но на месте,
где полагалось быть
останкам друга, оказалась
только пустая подставка
для урны. Где же его прах?
Его мать подаёт мне бумажный
стаканчик с таблетками: АЗТ,
зовиракс, фолиновая кислота.
«Генри хотел, чтобы вы это
забрали, — насмешливо
говорит она. — Берите всё,
что вам нужно, для вящей
вашей пользы». «Длугош.
Миста Длугош». Лампочка
загорается. Это Ракель, но не
Уэлч², толстуха медсестра,
стоит у моей кровати. Шесть
утра, пора промывать катетер и
вешать капельницу. Фальшивая
заря сменяется днём, свет
капля за каплей сочится
из неба над Гудзоном. Сосед
по палате ворочается за
полосатой занавесочкой. Когда
я впервые попал сюда, в G-9,
отделение СПИДа, от радостной
умышленности отделки в D&D стиле³
хотелось выпрыгнуть из окна.
Я девятнадцать часов пролежал
на каталке в коридоре, рядом с
психованным торчком, привязанным
какими-то кусками ткани (он
пытался подраться с медбратом)
и всю ночь завывавшим
гнусаво, как Эбби Хофман⁴:
«Сестричка... сестричка...
развяжи меня, ну пожалуйста...
Сестричка, у этих лоскутьев
такая странная власть». И когда
они наконец нашли мне койку,
я уже не был расположен
наслаждаться продуманностью
занавесок в палате, из той же
ткани, что покрывала и шторы
в гостиничке в Провинстауне,
где я однажды — ночевал?
развлекался? Помню только
узор. И то, что главная королева
из санитаров в полном восторге
хлопала в ладоши, приветствуя
меня в королевстве СПИДа,
тоже не помогало. Хотелось отдать
концы немедленно. Тогда
было хуже всего. Теперь эти люди
мои друзья и возвращают меня
к жизни, ещё раз. Я снова могу
ходить, говорить и дышать
одновременно. Я набираю
воздуху и пою «С днём рожденья
тебя» соседу по палате, Джо.
Ему сегодня 51. Я не думал, что он
дотянет. Три недели назад
ему сказали, что у него
апластическая анемия, и ничего
нельзя сделать. Джо всегда был
дерьмовым пациентом, стонал,
как в опере, швырял табуретками
в санитарок. Но, получив
дурные новости, преобразился.
Позвонил родне, с которой
давно был в ссоре, причастился
в первый раз с восьми лет, когда
его изнасиловал священник, и
написал завещание. Чем ближе
смерть, тем Джо становился
милее, даже благостней. Потом
анемия начала отступать,
не от лекарств, а сама собой.
Приготовившись умирать,
Джо вроде как получил ещё
кусок жизни. Скоро пойдёт
домой. «А тебя когда выпустят?» —
спрашивает он меня. Не знаю;
когда рентген покажет, что
больше нет пневмонии. Я тут
уже три недели в этот раз.
Какие успехи? Почитал
Бальзака, хорошо провёл
время с друзьями, вернулся
с порога смерти и молился,
молился без конца. Барри Брэгг,
бывший бывшего и новоявленный
англиканин, тоже со СПИДом,
дал мне Псалтырь, в кожаном
переплёте и с золотым обрезом,
со всеми антифонами. Мой
поминальник длинный, как русский
роман. И заканчивается
СПИДом. На той неделе
я составил список всех друзей,
кто умер или ещё жив, но
инфицирован. С тех пор каждый день
вспоминаю, кого нужно добавить.
Нынче утром это был Чейзен
Гэйвер⁵, поэт-перформер из
Вашингтона. Не знаю,
жив ли он ещё или нет. Я
всегда считал его славным, а его
поэзию невыносимой, так что
дружбы из этого бы не вышло,
хоть мне и хотелось его защитить
в один мучительный вечер
на чтениях в «Фолио»⁶, где
Чейзен щёлкал пальцами и
пританцовывал, извергая
нелепую чушь об Уорхоле, а
вокруг закатывали глаза
самодовольные «языковые поэты»,
чьё высокомерие и дурные манеры
были намного хуже всего, что
Чейзен когда-либо сочинил.
На самом деле его звали Чарльз,
одноклассник в Антиоке
перекрестил его в Чейзена,
вероятно, в честь ресторана⁷.
Как начнёшь вспоминать,
вспоминается многое. Сейчас
сорок девять имён в моём списке
мёртвых, тридцать два в списке
больных. Куки Мюллер⁸ в субботу
сменила список. Это им всем,
я имею в виду, живым, предстоит,
я имею в виду, если я их не
опережу и тогда, вероятно, сам
окажусь у кого-нибудь в списке.
Тяжело представить себе,
что столько людей, кого я любил,
умирает, но не тяжелее, чем
осознать, сколько их уже умерло.
Мой любимый Бобби, маньяк
и бойфренд. Барри тут мне
напомнил, что он трахался
с Бобби на рождественской
вечеринке на кипе пальто,
два года подряд. Вот такая у нас
была совместная жизнь, множество
приключений. Кто теперь
вспомнит его жизненные истории —
о том, как он ехал на белом Мерсе
папаши своей первой любви
от лунки к лунке по полю
для гольфа в самом пафосном
загородном клубе Бирмингема
в три часа ночи, или как он
на спор разделся в баре где-то
на Юге среди сельского сброда,
или как работал ассистентом на
съёмках «Оставайся голодным»⁹,
переодевая тогда ещё никому не
известного Шварценеггера. Кто
теперь соберёт в антологию
фиолетовые печеньки его
сравнений: «Взмок, как ниггер
в первый вторник ноября¹⁰», «Жарче,
чем недотраханной лисе на
лесном пожаре». Все, какие
я помню, связаны с жарой, Бобби
полуголый, весь в поту, пляшет
в крохотном баре у доков, там
теперь приют для нищих со СПИДом,
срывает футболки с Чака Шоу,
Барри Брэгга и меня, скручивает
из них маскулинные жгуты,
укладывает в помпоны, срывается
вниз по Уэст-стрит, грациозно
(несмотря на обременительный
груз перепитого) перепрыгивает
мусорные баки, распевая: «Мне
нравится в Америке» с пуэрто-
риканским акцентом¹¹. Когда я умру,
кто вспомнит, кто пожалеет
про эти чудеса и веселья?
Меня это больше тревожит,
чем лица мёртвых и
умирающих. Динамик хрипит
у моей кровати, и медсёстры
несутся по коридору. Это
чёрный парень в респираторе
из соседней палаты сыграл
в ящик. Мария мне позже
сказала, но только после
того, как я спросил. У неё
стояли слёзы в глазах. Она
знала его с его первых дней
в отделении G-9, много лет назад.
Стану ли я тоже когда-то
любимчиком, обожаемым
завсегдатаем, который снова
и снова возвращается, как
вдовцы на покое опять
занимают покои в пансионате
в Провансе или Новой Шотландии,
куда приезжали с жёнами
в отпуск? Скорей всего,
но пока до этого ещё далеко,
хватит с меня пока и сегодняшней
порции. Звенит колокольчик,
словно гонг к началу боя.
Это пробило 10, и Дерек
уже здесь, чтобы перестелить,
Дерек, который, когда ему было 16,
смотрел похороны Боба Марли
на футбольном стадионе в Кингстоне,
всё лицо в горючих слезах.
Он поёт, расправляя простыни:
«Можно кое-кого дурачить кое-когда»¹²,
отплясывая за работой свою
маленькую чечётку. Недаром
он явился именно в 10: шоу
«Бракоразводный процесс» начинает
бубнить у Джо в телевизоре, и
Дерека зацепило. Вряд ли сценарий
ему, ямайскому хипстеру, особо
понятен, но его завораживает
сам парад неверных жён и
обмороченных мужей. Судья
раздражён, я, невольный
слушатель этой бредятины, тоже.
Чтобы её перекрыть, звоню
друзьям: Дэвиду, Джейн и Айлин¹³.
Я пропустил в понедельник тусовку
в журнале у Дэвида, вчера —
выступление Айлин. Джейн говорит,
что Мари-Кристин улетела
в Марсель, там у её матери
рак мозга, это напомнило мне,
что СПИД — лишь кусочек
жизненной боли. Айлин тоже
вспоминала недавно Бобби,
тот наш ужин, когда он
вернулся в Нью-Йорк совсем
больным. Тонкий, как карандаш,
изуродованный лезиями, Бобби
ораторствовал с тем же
летучим очарованием, что и
всегда. Мы должны дорожить
не только тем, что́ ещё можем
вспомнить из времён до чумы,
но и тем, как мы все смогли
ответить её приходу. Люди
много сделали для меня.
Настоящая лавина любви
прошла по моей жизни
после того, как я заболел, и речь
не только о моральной поддержке.
Хайме¹⁴ входил в совет
нового фонда ПЕН-центра
для больных СПИДом;
выручал много раз. Дон
Уиндем¹⁵ подложил чек
в письмо, а Брэд Гуч подкинул
денег из Фонда Ховарда Брукнера¹⁶.
Кто бы мог подумать, когда мы
наряжались в женские тряпки
в люксе у Брэда («Джун Бантт»)
и Ховарда («Лили Ла Лин»)
в отеле «Челси», что вот так
всё обернётся: Ховард
умер в 35, у Криса Кокса¹⁷
(«Кей Сера Сера») друг Билл
умер тоже, «Бернадетта Лурдская»¹⁸
(угадайте кто) со СПИДом,
Бог знает сколько ещё плюсовых.
Эти парики с 14-й улицы, огромные
стингеры¹⁹ и мартини вызывают
ностальгию не по тем временам,
когда любовь и смерть были
не столь неразрывно связаны,
а по тем историям, которые мы
рассказывали друг другу наутро,
в идеале — про наших друзей,
но можно и про наших героев.
Джей Джей Митчел²⁰ был мастер
этого жанра. Когда он узнал,
что у него СПИД, я сказал ему,
что он должен всё записать.
Но рассудок покинул его быстрее.
Расскажу вам одну из лучших. Джей Джей
гостил тогда у Джерома Роббинса²¹
в Бриджхэмптоне²². Каждое утро
они устраивали соревнование,
кто первый решит кроссворд
в «Нью-Йорк Таймс». Роббинс
всегда выигрывал, до тех пор,
пока однажды не оказался
в очевидном тупике. Он бормотал
под нос, писал и зачёркивал, наконец
отбросил авторучку. «Джей Джей,
скажи мне, что я делаю неправильно».
Одно из заданий было: «Великолепный
хореограф». Ответ был «Вейдман»²³,
но Роббинс вписал самого себя.
Все ответы вокруг были подогнаны,
чтобы сошлось, но всё-таки
не сходилось. В этом месте
Джей Джей уже ржал, как лошадь:
«Это ли не поистине великолепно?» —
говорил он сквозь сжатые зубы
(«Ларчмонтский паралич челюсти»²⁴).
Оно и было великолепно, и такого
там было полно, но теперь этого
больше негде взять. Его пожрала
пасть, поджидающая обитателей
отделения G-9 и всякую плоть,
столь же безмолвную, сколь сердца,
стучащие на всех здешних койках:
сердце сногсшибательно
красивого мальчика из Ист-Вилледж,
которого привезли вчера,
сердце Чарли Фроста в пяти вершках
от селезёнки, которую завтра ему удалят,
сердце обезумевшей девушки,
чьи вопли разносятся по коридорам
поздно ночью, сердца, которые жаждут
любовников, отсрочки, прежней
жизни, ещё одного шанса. Моё
сердце, обычно такое спокойное,
идёт ко дну, как кирпич, при мысли
обо всей этой сердечной боли.
Я оставался в своём уме при помощи
стандартных средств: передавая всё
в ведение Бога, «как я его понимаю».
Я его не понимаю. Слава Богу,
что я читал прошлым летом так много
Кальвина: абсолютная необходимость
слепого повиновения подчас утешительному,
подчас отталкивающему и всегда
непостижимому Источнику света и жизни
не покидала меня. Бог может
казаться таким чужеродным, родитель
из другой страны, словно мой отец,
разговаривающий со своим отцом
на кухне по-польски. Я, впрочем,
не доверял бы отцу или Богу,
слишком похожему на меня.
Вот поэтому я пакую все
мои заботы и горести и ставлю их
на ленту конвейера, скорость которого
от меня не зависит, как у Чаплина
на сборочной линии в «Новых временах»
или у Люси в телевизоре²⁵. Мне
не нужно теперь управлять
механизмами. Я просто стою
на движущемся тротуаре,
который едет в сторону тьмы
или света, кто знает, что́ там.
Данкен Ханна²⁶ приходит, и мы
обсуждаем опыт выхода из
тела. У него он был просто
изумительный. Перевыкушав
водки у себя в общежитии в Барде²⁷,
он проснулся и увидел голого парня
в позе зародыша на полу.
Был ли это труп, однокурсник,
кто-то, кого он закадрил накануне
в бессознательном состоянии? Данкен
не знал. Он выбрался кое-как
из постели, подошёл к юноше
и потрогал его за плечо. Юноша
обернулся; это был сам Данкен.
Мой личный опыт был поскромнее,
мне не потребовалось с воплем
выскакивать из комнаты, как Данкену.
Я поехал на мастерскую тибетской
медитации в дом Каулианских отцов²⁸
в Кембридже. Её вёл Майкл Кунсман²⁹,
целитель, чьи огромные ладони
излучали энергию. Он коснулся
моего позвоночника, чтобы исправить
осанку, и я ахнул от кайфа. Мы
пели гимны Таре, божеству покоя
и сострадания, поздно ночью
в церковном подвале. Я почувствовал,
как меня поднимает вверх, не то чтобы
прямо полёт, но каким-то образом над
своим телом. Меня охватило ощущение
блаженства. Это длилось десять или
пятнадцать минут. Когда я опустился,
у меня болел лоб. Там, где в буддийском
искусстве рисуют третий глаз,
казалось, мне кто-то вонзил карандаш.
Болело ещё неделю. Майкл
не удивился. Он много сделал
для людей со СПИДом в начале
эпидемии, но когда стал терять вес
и непрерывно кашлять, то его
обуяло отрицание. К тому времени,
когда его всё-таки привезли в Больницу
Святого Луки, он был в ужасном виде.
Интубационная трубка в горле
уничтожила заразительный
восторг его голоса, но он ещё мог
кое-как объяснить, чего он хочет,
при помощи пластиковой
спиритической доски в изголовье койки.
Когда врач, пришедший к нему
с результатами бронхоскопии,
сказал: «Отче, боюсь, у меня
плохие вести», Майкл схватил
доску и показал по буквам: «Истина
всегда Благая весть». Когда он умер,
мне приснилось, что я студент,
а он посмертно ведёт семинары.
С притворной досадой он воскликнул:
«Ну что ты, Тим! Не могу поверить,
что ты в самом деле считаешь, будто
СПИД — это болезнь!» Есть кое-какие
свидетельства в пользу этого,
скажу я ему, если сон повторится:
блестящая, как гамбургер под
оргстеклом, большая лезия у меня
на лице; другие, поменьше, которые
я замазываю косметикой; потеря
20 кг в год; усталость, накатывающая
в самый неподходящий момент.
Симптомы плавают, словно водоросли,
на поверхности благодати,
поддерживающей меня сегодня.
Приходит Артур с причастием,
и нам надо убраться из палаты
(итальянское семейство Джо
прибыло поздравлять его с днём
рожденья) и поискать местечко
поспокойнее. Выходим на
галерею, где такая удушливая
жара, будто снова август. Прохожие
и водители на Амстердам-авеню
не подозревают о нашем орлином гнезде,
а мы смотрим на них сквозь решётку,
как монашки-затворницы. После
того, как я выписался впервые
из отделения G-9, я всегда веду
машину помедленнее в этом квартале
и гляжу в окна, за которыми
мне спасли жизнь. Странно,
как быстро ощущаешь больницу
чужой, когда её покидаешь,
и какими привычными кажутся
её порядки, когда поступаешь снова.
Снизу это всё равно что заглядывать
в окна тюрьмы на Уэст-стрит: тяжело
вообразить, что́ там творится,
даже если всё это знаешь сам.
Солнце как раз заходит, пока я
причащаюсь. Хотелось бы,
чтобы знакомое волшебство обряда
не притупило моей благодарности
за этот огромный дар. Хотелось бы,
чтобы у меня были более тесные
личные отношения с Христом,
но я понимаю, что это звучит
пошло и настораживающе.
Джанет Кэмпбелл³⁰ принесла мне
замечательную икону, когда я
в последний раз здесь лежал:
Христос восседает на престоле,
а Святой Иоанн Богослов,
андрогинный, немного похожий
на саму Джанет, положил голову
на плечо Спасителя. Джеймс Мэдден
из Каулианских отцов, умерший
от рака в 39 уже в этом году,
дал ей эту икону и велел не бояться
подражать Святому Иоанну. Может
быть, придёт время, и я не смогу
отвечать СПИДу словами, или делами,
или благодарностью; может быть,
я дам слабину, стану таким же
бессильным, как эти мужчины,
часами валяющиеся на кушетках
в больничном холле, уставясь
в телевизор с комедийными сериалами,
ни во что не вникая. Может быть,
мне обреют череп, а операция
оставит на нём шрамы, я стану
тонким, как карандаш, и бледнее
призрака, бледным, как свет
Венеры сейчас за моим окном.
Неплохо было бы знать,
что я тогда смогу закрыть глаза
и откинуть голову к Нему на плечо,
так же естественно и доверчиво,
как на плечо любимому. И тут
приходит Крис, Кристофер Эрл Уисс
из Канзас-Сити и Нью-Йорка³¹,
мой любовник, мой последний
возлюбленный, мой первый,
если про здоровые прочные
отношения на трезвую голову,
человек, с которым я решил
разделить всё, что мне осталось
от времени и от жизни. Это
самое тяжёлое и счастливое
мгновение дня. Отделение G-9
не место для укрепления
отношений. Два часа на стуле
рядом с моей кроватью после
восьми часов на работе
из вечера в вечер, неделями...
это была долгая дорога, и
Крис устал. На той неделе
он взорвался: «Ненавижу всё это,
ненавижу твою болезнь, и
что тебе плохо, и что ты
лежишь в этой больнице, где
мне, чтобы тебя увидеть,
нужен пропуск. Ненавижу,
что будет ещё хуже». И я
тоже всё это ненавижу.
Мы обнялись, поцеловались,
и Крис залез на мою койку,
ко мне, надувной матрас
пискнул. Держись. Мы держимся
друг за друга, за надежду
на то, что так мы и будем,
когда придёт пора убираться.
Пусть он только держит меня,
пожалуйста, пусть не теряет
решимости оставаться рядом,
заниматься любовью и
работой любви, продлевать
счастье, которое у нас было.
Пожалуйста, пускай СПИД
не превратит меня в чудовище
или в тяжкий груз, вот моя
молитва. Слишком скоро
Крису пора уходить. Я иду
с ним до лифтового холла,
потом еле ползу обратно,
чтобы Ракель воткнула назад
мою капельницу. Ещё даже
не поздний вечер, но я уже
клюю носом. Моя жизнь так
полна, даже (особенно?) здесь,
в отделении G-9. Когда наступит
время двигаться дальше, это будет
тоже исключительное приключение.
Хелена Хьюз³², тибетская буддистка,
рассказала мне, что есть
три ступени смерти. Первая —
белая, это как проходить сквозь
толстую, но пористую стену.
Вторая ступень красная;
третья чёрная; а потом
ты заканчиваешься и готов
к следующему событию. Я рад,
что у Хелены есть дорожная карта,
но мне такая, кажется, не нужна.
Я достаточно доверял всему,
что случалось в моей жизни,
нежданным любви и нежности,
когда они врывались и заполняли
бесплодные пространства моего
сердца, и городскому свечению,
разлитому в небе над рекой,
так что казалось, будто здесь
меньше, чем ночь³³. Джо О'Хэр³⁴
прилетел на прошлой неделе,
он спросил, какое время было
лучше всего в мои нью-йоркские
годы; я ответил: «Сегодня»,
и это было правдой. Надеюсь,
смерть поднимет меня за волосы,
как ангел в еврейской легенде³⁵,
схватит меня с той же силой,
с какой обнимает сон,
и осторожно уложит там,
где мне и положено быть,
точно в нужном месте.

Правда

Каждый раз, пользуясь
языком, я говорю
правду. Котик
в белом ошейнике,
как священник с трёхцветным
мехом, проходит по мёртвым
травам двора и далее сквозь
белый забор. Солнце светит
во всю силу, но газон побурел
не от этого, а потому что зима.
Витражные окна соседнего дома
принимают на себя основной удар
света. Впечатляющее, должно быть,
зрелище для хозяйки, как я себе
её представляю, седовласой, полной
достоинства и грации, когда она
по лужам самых насыщенных
красок взбирается вверх по лестнице.
Я не видел там лестницы,
но лестница точно там есть.

Примечания переводчика

¹ Отделение для больных СПИДом G-9 находилось в Больнице Святого Луки (ныне больница «Маунт Синай Морнингсайд») на Амстердам авеню на Манхэттене.
² Ракель Уэлч (1940–2023) — американская киноактриса (наиболее известная роль в фильме «Миллион лет до нашей эры») и фотомодель, секс-символ 1970-х.
³ D&D (Design & Decor Building) — дорогой торговый центр строительного дизайна и отделки на Манхэттене.
⁴ Эбби Хофман (1936–1989) — левый и антивоенный активист.
⁵ Чейзен Гэйвер (1953–1989) — поэт-перформер; окончил Антиок-колледж в штате Огайо.
⁶ «Фолио» — серия поэтических чтений конца 1970-х в книжном магазине Folio Books в Вашингтоне (куратор Дуг Ланг) с участием многих видных авторов, в том числе принадлежавших к Школе языка — важнейшему неоавангардному течению в американской поэзии.
⁷ Chasen's — популярный среди американских актёров ресторан в Голливуде, работавший в 1936–1995 гг.
⁸ Куки Мюллер (1949–1989) — актриса и писательница.
⁹ «Оставайся голодным» (1976) — одна из первых работ Арнольда Шварценеггера в кино.
¹⁰ Первый вторник ноября — день выборов в США.
¹¹ «Мне нравится в Америке» — песня из мюзикла Леонарда Бернстайна и Стивена Сондхайма «Вестсайдская история» (1957), по сюжету исполняемая молодыми пуэрториканцами.
¹² «Можно кое-кого дурачить кое-когда» — фраза из знаменитой песни Боба Марли Get Up, Stand Up (1973), перефразирующая известное изречение Авраама Линкольна.
¹³ Дэвид, Джейн и Айлин — поэты Дэвид Тринидад (род. 1953, составитель посмертных сборников Длугоса) и Айлин Майлз (род. 1949), прозаик Джейн Делинн (род. 1946).
¹⁴ Хайме — двуязычный колумбийско-американский поэт и прозаик Хайме Манрике (род. 1949).
¹⁵ Дональд Уиндем (1920–2010) — прозаик и мемуарист, близкий к Теннесси Уильямсу и Трумену Капоте.
¹⁶ Брэд Гуч (род. 1952) — прозаик, в молодости фотомодель, некоторое время бойфренд умершего от СПИДа кинорежиссёра Ховарда Брукнера (1954–1989). Их совместной жизни в 1970-е гг. в отеле «Челси» на 23-й улице, здании с функциями гостиницы и жилого дома, где в разные годы обитали многочисленные знаменитости от Эдгара Ли Мастерса и Томаса Вулфа до Артура Кларка и Боба Дилана, посвящена мемуарная книга Гуча «Резкий переход» (Smash Cut; 2015).
¹⁷ Крис Кокс (1949–1990) — прозаик, журналист и театральный режиссёр, участник первого американского объединения писателей-геев «Фиолетовое перо» (The Violet Quill; 1980–1981). Его многолетний супруг Уильям Оландер (1950–1989) — арт-куратор, инициатор ряда первых художественных акций, направленных на борьбу против СПИДа и в защиту ВИЧ-инфицированных.
¹⁸ Бернадетта Лурдская — имя, под которым выступал в роли трансвестита сам Длугос (по имени католической святой XIX века).
¹⁹ Стингер — коктейль из бренди с мятным ликёром.
²⁰ Джон Джозеф Митчел (1940–1986) — поэт, близкий к Фрэнку О'Харе.
²¹ Джером Роббинс (1918–1998) — танцор и хореограф, лауреат премии «Оскар».
²² Бриджхэмптон — городок на Лонг-Айленде.
²³ Чарльз Вейдман (1901–1975) — основоположник современного танца в США.
²⁴ Ларчмонтский паралич челюсти — ироническое название так называемого трансатлантического произношения в английском языке, принятого в первой половине XX века в высшем обществе американского Северо-Востока (Нью-Йорк и Новая Англия) и приближавшегося в некоторых отношениях к британскому. Характерным свойством этого произношения было напряжение челюстных мышц. Ларчмонт — городок рядом с Нью-Йорком, место жительства весьма обеспеченных людей.
²⁵ Люси в телевизоре — известная сцена из знаменитого телесериала 1950-х гг. «Я люблю Люси», в которой главная героиня пытается устроиться на работу на шоколадную фабрику, заворачивая в обёртку едущие по конвейеру конфеты.
²⁶ Данкен Ханна (1952–2022) — художник.
²⁷ Бард-колледж — престижный университет свободных искусств в штате Нью-Йорк.
²⁸ Каулианские отцы (по месту основания, деревушке Каули под Оксфордом) — неформальное название Общества Святого Иоанна Евангелиста, старейшего из ныне действующих монашеских орденов англиканской церкви.
²⁹ Майкл Кунсман (1944–1986) — священник, один из основателей (1974) организации Integrity, объединявшей геев и лесбиянок — прихожан Епископальной церкви США.
³⁰ Джанет Кэмпбелл (1946–2021) — писательница и поэтесса.
³¹ Кристофер Эрл Уисс из Канзас-Сити и Нью-Йорка — форма именования (полное имя и город), принятая в газетных некрологах при перечислении оставшихся в живых родственников покойного.
³² Хелена Хьюз (род. 1951) — поэтесса.
³³ Меньше, чем ночь — цитата из «Божественной комедии» Данте (Ад, песнь XXXI, стих 10). Так (дословно: «здесь было меньше, чем ночь, и меньше, чем день») в оригинале (Quiv'era men che notte e men che giorno) и в использованном у Длугоса английском переводе Генри Лонгфелло (There it was less than night, and less than day), ни один русский перевод Данте этого образа не сохраняет (ср. в переводе Василия Петрова: «Было светлей, чем в ночь, темней, чем днём»).
³⁴ Джо О'Хэр — университетский друг поэта.
³⁵ Поднимет за волосы, как ангел в еврейской легенде — имеется в виду эпизод из Книги пророка Даниила (14:36), в которой ангел за волосы переносит пророка Аввакума из Ниневии в Вавилон.