I.

во рту трещали провода обетования
скажи скажи да всю правду доложи
который всунул их какого звания

который в комнатке развесил воздуха муляжи
а комнатка была совсем сутулая
и потолок в отёчных пятнах ржи

и лампочка висела снулая
и пахло так как пахло бы потóм
землёй насквозь постылой постоялой

захаванной всеобщим ртом
и вокруг трещавшего проводами
они стояли маленьким гуртом

скажи скажи такими же словами
как раньше как в коровнике стоят
коровы с оторванными нежными губами

стоят лежат как мёртвые и мёртвые лежат
и виновато смотрят друг на друга
товарки в гости к нам пришёл снаряд

а на столе у нас лишь битая посуда
скажи скажи и вынув провода
из чёрного захлёбывающегося сосуда

они услышали и-а и-а и-а
лужёное блеянье застрявшее между букв
как мясо меж зубов беда беда беда

и выше с каждым «и» поднимался звук в
ржавые отёчные облака
и выше поднимался потолок

и распрямилась комнатка от пола до потолка
и раздалась и блеял он на табурете
в каком-то поле и текла река

в траве подтопленной сверкал холодный ветер

II.

в траве лежало зеркало а в нём
небо лежало медленно и плоско
тёпленькое неглубокое совсем

всё в чешуйках неслышного плеска
он встал с табурета и пошёл к реке
за ним ползла оборванная леска

а крючок сидел в посиневшем языке
последнее выблеянное слово
и он ещё висел на этом живом крючке

когда вода светла и черноброва
щиколотки ему омыла и отёрла травой
и снова омыла и отёрла снова

и он стоял как мёртвый как живой
и только смотрел мелкое движенье
реки без линии береговой

и только слышал жарких чешуек жженье
лодочек блеска на не́бе речном
флóтца небесного дрожанье круженье

и больше ничего ни слова на родном
надёрганном за крючок заржавый
скажи скажи об этом об одном

во рту своей обиженной державы
трещащей проводками за щекой
как леденцом разжёванным

небо стояло над какой-то рекой
и он вошёл в неё раздвигая чешуйки
длинной быстро заживающей за ним строкой

к нему повернули лощёные шейки
утка и селезень стоявшие в камышах
и тут же отвернулись за уклейкой

он поплыл и небо плескалось в ушах

III.

он плыл вдоль высокого берега на спине
не шевеля руками шевеля губами
смоченными в синем верхнем огне

в синем вине чтоб губы стали словами
всё равно какими всё равно о чём
вот коровы стоят на берегу с цветами

в нежных пятнистых губах мыча
мы ждём тебя нам новые пришили губы
нежнее прежних слаще калача

чтоб как цветы протянулись наши трубы
к цветам и собрали тебе букеты
и прожевали их и вняли их в утробы

и стали они молоком двадцатипроцентным
жирнее жирного как полдневные облака
в звеняще-сиреневом небе летнем

вот поднимаясь на склон по ходу частого ветреного гребешка
трава обещает степь обещает волю
обещает гриву под пальцами взмыленные бока

лучшую цéлую как страшное солнце долю
степного всадника вечно скачущего на закат
где боль становится былью а быль пылью

вот птицы носят причастный к ним взгляд
уводят зрачок под верхнее веко
возвращают его чуть уставшим назад

и зрачок превращается в синицу ока
так и надо смотреть на них лёжа навзничь но ниц
в их голýбой земле звонко-глубокой

до тех пор пока не явятся семь великих синиц
и семь великих крав не замычат что есть мочи
и не отрётся смерть с мимоидущих лиц

он пел и плыл среди огромной ночи

IV.

простым сравнением он покачивался на воде
как лодка притопленная почти до краёв
течью или когда в ней жмутся к своей беде

беженцы из помрачённых краёв
и вода поблёскивает во тьме
тускло и медленно как выпущенная кровь

и подступает к уключинам страшней всего на корме
никто не двигается перевозчик погружает весло
почти без всплеска ничего не слышно кроме

ветра на вершинах леса он плыл сквозь лес
мимо высоких сосен стоявших на камнях
беглое множественное число

он плыл они плыли в его боках
в его бортах слушая как поют
сосны на всех безнадежных ветрах

пару серых голодных нот
голос метафоры вложенный пустотой
в человеческий рот

голос беженства сдавленный красотой
лесной ночи качаньем огромных звёзд
озаряющих блокпо́сты

он плыл совсем не чувствуя свой рост
и вес и слякоть одежды и толчки
любопытных рыб не больше чем сор

на воде отражение пузырьки
воздуха не больше чем рябь и плеск
только туго распяленные зрачки

ещё вцепляли свой глуповатый блеск
в ночь ещё круглили слезу
всё было как воздух неотнятый близко

он плыл и думал я вас довезу

V.

шорох пузырьков на затылке как след
убранной руки что была там всегда
а теперь опустилась на дно где свет

становится водой и бежит вода
как общее место тёмное не разобрать
бегущее бегло оттуда туда

на простом созвучье хоть речкой хоть
речью в которой лежит луна
и солнце высвечивает родимую муть

он стал бы этой слизью останком дна
душной перифитонной шерстью в которой
ползают водяные блохи и он одна

из них и сор и спора и пóра
мог бы стать но не стал
и начал как по ступеням хора

подниматься обратно в огромный зал
ýтра к синицам и коровам
полным времени в тихо звенящий лаз

неба воронкой растущий кров
неба уже изветвленного мицелием
будущих полуденных облаков

и облака росли отекали ржавели
свисали сырыми наростами с потолка
космами сырной казённой цвели

и лампочка подобием злого цветка
стояла посреди бетонного болота
на стебле ПВХ покачиваясь слегка

и освещала бритый череп идиота
мычавшего и-а и-а и-а и-а и-а
как будто это была его работа

во рту трещали провода обетования