Литературные проекты

Девственность до брака *

Первый ирландский паб в Новосибе (и всё так дорого),
кружка Гиннесса, чай с лимоном. Прощайте, стипендия и гонорар.
Однокурсница любит мальчиков с мотоциклами,
но всё-таки едет со мной на дачу. На электричке.
Станция «Сеятель», Береговая, Бердский залив.
Родители в городе, ключ под крышей веранды.
Спорим (по пунктам) о восьмеричном пути Будды.
Будда и сексуальность. Бисексуальность. Табу.

Чай при свечах. Холодно. Сидим под одним одеялом.
Лежим под одним одеялом. Но одетые. Ты, конечно,
цитируешь, как свеча горела, скрещенья рук и ног. «Ты ещё девственник?»
Достаю из кармана дюрекс, как помню, со вкусом клубники.
Пилотка мохнатая, проблемная кожа,
утром не смотрим в глаза друг другу.
Растворимый кофе, печенье «советское».
Соседка выглядывает из-за забора («Бесстыжие!»).

Студенты, студентки. Девочки, мальчики. Почти все разъехались.
Москва, эмиграция. Кто-то спился.
Недавно я читал на православии.ру матушку Анну Романову,
о том, как важно хранить до венчания девственность.
И это загадка. Поскольку я помню другую Аню —
худенькую, накрашенную, с книжкой Бориса Виана,
разговорами о Карлосе Кастанеде
среди мальчиков и мужчин постарше. И в электричке на дачу.

Но, конечно, к этому шло. На пятом курсе выскочила замуж
за многообещающего семинариста. К выпуску была с животом.
Тема диплома «Освещение деятельности РПЦ».
Целых пятнадцать страниц! Но епархия надавила на вуз. Защитилась...
Что ж, нарожать семерых детей — не высморкаться,
не поле перейти (с избранным Пастернака в сумочке),
не выпить залпом кружку тёмного пива.
Многое забывается. Или становится сказочкой. Житием.

Проблема познания **

Возможно, Лютиков был бисексуал. Хотя однажды мы просто
смотрели кассету с порнухой. (Родители их плохо прятали —
по простоте или всё же для нашего образования?)
Через неделю смотрим снова. Лютиков спрашивает:
— А у тебя было с мужчиной?
Я поправляю стояк в трениках и сам —
пугаясь своего изменившегося голоса — отвечаю:
— Ну так, дрочили вместе. Хочешь попробовать?

Мы готовились поступать. Сидели, учились.
Первый компьютер, ещё до инета. Визгливый модем:
достучаться в полночь до бибиэски, электронной доски,
где тексты, проги и всё остальное. Бывало, в смешном переводе,
как «Порнопокер с Самантой Лисой». Ну, вы поняли.
Иногда можно было сброситься на шоколадку,
через улицу круглосуточно работал киоск.
Там ещё продавали пиво и поштучно — презервативы.

Лютиков обсуждал со мной вопросы предохранения:
— Главное, не кончить внутри. Надо достать перед этим!
Ну и конечно, с первой же тёлкой они залетели.
Потом, как у всех, был ЗАГС. Переехал жить к тёще.
Учился, дежурил на каком-то складе за небольшие деньги.
Со второго курса его отчислили.
Тогда он ушёл «в продажи», то есть
устроился в мебельный, в отдел фурнитуры.

На следущий год опять поступал,
но сделал второго ребёнка и отказался от плана сделать диплом.
При этом Лютиков гуманитарий,
его выпускное сочинение на свободную тему, говорят,
было лучшим в истории города,
учителя до сих пор вспоминают —
«Русская интеллигенция и проблема познания».

Потом появился третий ребёнок, но не с женой.
Тёща выставила вещи в подъезд. Вернулся жить «к предкам».
Развёлся, женился на новой женщине. На этом мы потерялись.
Хотя я любил с ним бухать, когда был проездом в Новосибирске,
спорить о жизни, политике и роли интеллигенции.
Пьяный Лютиков всегда возвращался к любимой теме:
— Ты стал геем... чтобы уехать на запад!

У меня, конечно, дежурный ответ, что я всегда был таким.
С рождения. С первого класса влюблялся в мальчиков.
Ну вообще-то помнишь, как мы с тобой в тысяча девятьсот
девяносто... «Нет, это было по пьяни. И лишь однажды».
На этом обычно тема исчерпана. Лютиков вообще
говорит не «пидор», а «гей» — я это ценю,
просвещённый соотечественник, либерал.
Соль земли. И, пожалуй, её генофонд.

Источник вечного наслаждения ***

Однокурсник Волков, мальчик из хорошей семьи,
играл в ролевые игры, плёл кольчугу из проволоки,
изучал руны и викингов. Иногда его заносило к кришнаитам,
у которых источник вечного наслаждения.
Потом прибился к национал-большевикам,
затащил меня на встречу с Эдуардом Лимоновым,
который уже тогда был старый пердун,
но, конечно, столько легенд вокруг.

Однажды мы с Волковом пили «Клюкву на коньяке»
и говорили о сербском вопросе. В лесополосе за городом.
И он сказал, что долго искал такого, как я. Что хочет
попробовать именно здесь и сейчас. «Выeби меня в жoпу!»
Я сдуру порвал его. Он в слезах бежал на автобус.
Это был конец нашей дружбы, хотя дело, конечно,
в сербах и агрессии НАТО.
Но у него появились другие друзья. Патриоты.

Девятого мая в центре Новосибирска, на площади Ленина
над оперным театром кто-то повесил нацистский флаг.
Это прошло в новостях всей страны. Президент высказывался.
Подозревали какую-то группировку и даже подполье.
Но я-то знаю, у кого и откуда был этот флаг.
По строительным лесам было легко забраться на крышу.
Волков жил с бабушкой в номенклатурной квартире рядом
и каждый день проходил мимо. Он намекал заранее.

Слабым моим умом не понять, как можно любить
славянство и гитлера, но, видно, есть высшее знание.
Однако Волков вскоре стал православным.
Все пути ведут в Третий Рим. Иногда через искания. Через жопу.
Я слышал, он громил выставки богохульников,
собирался на войну с бандеровцами, но нашёл любовь
(аллилуйя любви!), живёт в провинции, работает с недвижимостью.
Облысел. Поправился. Сим победиши.

Искусство быть смирным ****

Женька, Евгения, поздний ребёнок в семье диссидентов,
единственных в нашем пролетарском районе.
В домашней библиотеке все Стругацкие, которых издали.
Самиздат (не помню, какой), Битлз ещё на катушках.
Двушка в хрущёвке — кусочек другого мира.
Женька, девочка-мальчик, копия Тильды Свинтон в «Орландо».
Конечно, она была лучшей ученицей и одиночкой.
Только в последнем классе подружилась со мной и с Лютиковым.

Мы слушали всякий рок и БГ, менялись книгами,
Лютиков очень страдал. Про свои чувства сказать не могу,
но дрочил я по десять раз в день, думая то о Лютикове, то о Женьке,
с которой у нас была тайна. Тайна.
Мы вдвоём ездили по городу или ходили в лес,
с термосом и бутербродами. Зимой на лыжах.
Были любимые места для привалов.
Кстати, большой стог сена, полуприсыпанный снегом.

Как-то лежали в обнимку, я уже думал,
сейчас всё начнётся и будет секс. Но Женька
сразу дала понять: мы не целуемся, не распускаем руки.
Ей нужно было только моё бедро. Чтобы тереться.
Она его просто сильно сжимала — лыжница, спортсменка,
начинала часто дышать, странно задерживать воздух.
Вдруг выдыхала и отпускала меня. Мы это часто делали.
Иногда я тоже кончал. В штаны, а потом ходил мокрым.

Самая умная девочка. Пишет стихи, рисует рисунки.
Первой из нас напечаталась в молодёжке.
Но родители собрались разводиться, дома невыносимо.
Выпускные экзамены на тройки-четвёрки,
не проходит на гуманитарный, поступает в технический вуз.
«Эксплуатация железнодорожного транспорта» или что-то подобное.
Измены, незапланированная беременность, терапия?
Нет, всё нормально сложилось. Диплом, замужество, ипотека.

Правда, она могла бы писать стихи или прозу,
стать журналисткой, уйти в иллюстрацию или дизайн.
Но это уже мои тараканы. Я допотопный идеалист,
который строит воздушные замки,
любит людей непрактичных, неприземлённых,
верит в свободный секс, носит багаж цитат —
сочинения Йозефа Кнехта, стихотворения Юрия Живаго,
всяких пелевиных и сорокиных. Сам иногда пишет в столбик.

От лёгкой жизни *****

Дэн, Даня, Данил. Первый мужчина, с которым я целовался,
хотя целовались втроём — я, моя девушка Лена и он.
Парень, спросивший меня при знакомстве:
— Здравствуй, я гей. А ты тот самый, поэт и бисексуал?
Рыжий, с веснушками, смеющийся во все зубы.
В первый раз я попал к нему в гости через окно.
Первый этаж, Академгородок. Стандартная двушка.
Двери и окна открыты, человек двадцать студентов. Музыка, выпивка.

Девяносто восьмой ещё до до дефолта, песня про «Любочку».
Толкиенутые, неформалы, ботаники — полный набор,
немецкий атташе по культуре Гектор (или Ахилл — что за имя?)
на коленках у переводчика с французского Соловьёва.
Потом все идут «на море», к водохранилищу,
передавая из рук в руки бутылку болгарского.
Купаются голыми. Дэн декламирует — «Нынче ветрено»
Бродского и ещё «раньше всех умрёт» Мандельштама.

Мы подружились втроём, часто сидели на крыше
одного из домов по улице Терешковой, с видом на весь Академ.
Ездили автостопом в Томск. Но Дэн был самым рисковым.
Он уезжал почти без вещей в Красноярск (восемьсот километров).
Там были игрища по «Властелину колец» и что-то ещё.
Дэн жил с мамой, но она ему всё разрешала.
Иногда мы с девушкой оставались у него ночевать.
Но вообще у него постоянно кто-то тусил или спал.

При этом он умудрялся не опаздывать на работу.
После диплома он стал воспитателем
в развивающем детском садике, лучшем в городе.
Помню, идём по улице, выходной, навстречу семья с детьми —
и они кидаются Дэну на шею. Его любили все дети.
У заведующей детсадом, правда, иногда звонил телефон:
«Ваш воспитатель Дэ. Эл. — педераст. Примите срочные меры!»
Заведующая игнорировала. Это были ещё девяностые.

Когда они кончились? После взрывов домов и второй чеченской?
Первого января двухтысячного с уходом Ельцина?
В августе после подлодки, которая утонула?
Многие начали воцерковляться. Те, о ком не подумал бы.
Летом двухтысячного стояла невыносимая жара.
Дэна подкараулили и убили в подъезде, разбили голову арматурой.
Следствие долго тянулось потом, но никого не нашли.
На похороны собрался весь Академ. Приносили игрушки.

Я подошёл проститься и не узнал лицо — столько грима.
Некстати вспомнил, что брал у Дэна читать Ивлина Во,
«Незабвенную» — про бюро похоронных услуг.
Дэна здесь больше не было. Только чужие люди,
вокруг чужой город и чужая страна.
Через полгода я уволился с последней работы в Энске,
из пресс-службы на транспорте.

Иногда я думаю, что стало бы с Дэном сегодня?
Куда бы уехал? (В Израиль или Германию?)
Несколько раз он мне снился. Уходил от вопросов, только шутил:
— Я за тобой наблюдаю. Это входит в мои обязанности.
Зарплата не очень, но график свободный. И с тобой не соскучишься.

2019, 2024