Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Стихи
Поезд. Стихи
Поэты Самары
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2021, №42 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Переводы
Соседи не верят глазам

Эстер Наоми Перквин (Ester Naomi Perquin)
Перевод с нидерландского Нина Тархан-Моурави

В один прекрасный день ты ударишь дитя

То, что ему мала недавно купленная обувь, — случайность. Что оно
после бассейна оставило мокрые вещи на лестнице и в них завелась
плесень всех цветов и оттенков — случайность.

То, что дитя достаточно велико, уже выше твоего пупка, претендует
на собственные суждения, не умеет вести себя за столом,
что оно написало на белой стене, мелкими буквами,
своё имя, — случайность.

Ведь не потому его ударили, что оно слишком большое
или что-то сделало не так.

Ударили его потому, что вышел запас умиления. Всё барахлит.
И ты говоришь: «Умиление сослужило нам хорошую службу.
Но бензобак пуст, двигатель глохнет».

И глядишь на дитя. И наносишь удар.


* * *

Наш профессор напоследок дал разъяснения ещё раз.

«Природа отсутствия, дамы и господа,
настолько зависима от нашего исчезновения,
что наблюдению не поддаётся».

Зал надолго затих. Вопросов никто не задавал.
Профессор задумчиво воззрился на люминесцентную лампу
над головой. Мы начали собирать вещи,
подниматься с мест.

«Впрочем, — сказал он, — и то, что остаётся, трудно наблюдать
из-за присущей нам неопределённости.
Вспомните, к примеру, луну».

Мы двинулись к двери, кто-то уже выключил свет.
«Вы не найдёте величину в целостности, —
громко изрёк профессор, — но целостность в частях!»

Мы повключали свои телефоны с десятками новых сообщений.
Кто-то достал из сумки бутылку кока-колы.

«Слон, — добавил он тихо, — тогда только и выглядит слоном,
каковым является в действительности, когда вам,
смотрящим на него сквозь замочную скважину,
бóльшая его часть не видна».


Терапия

Вы всё ещё видите себя городом. Что входит в гавань?
К чему законы? Что за лица шатаются
по улицам ночами?

Мне приходят в голову набережные, старые краны, штабеля бочек
с бренди. Приходят в голову слово «галеты»
и крысы, бегущие с корабля.

«Если так будет и дальше, чувство страха усилится. Вы перестанете
выходить из дома. Заведёте овчарку либо начнёте
прикармливать кошек. Копить старые газеты.
Распухнете, станете сгустком в вене,
тромбом в мозгу».

Я смотрю на него. Он на меня. Обоим любопытно, кто
лучше разобрался в другом. За кем победа. Почему
мы одиноки, разве не это он изучал,
разве не этого я страшилась.


Уборка номера

Вернувшись с прогулки по незнакомым городским базарам,
помеченным запахами мёда и корицы, где продавали
живых обезьянок и ощипанных уток, вот
в каком виде я нашла свою комнату:

Песочного цвета подушки были взбиты, постель застелена,
полотенца сменили на свежие, пол пропылесосили,
окна были вымыты, потолок побелён, розы
на обоях (крупные головки, короткие стебли) политы.
мужу позвонили, дабы он услышал слово прости, прости, прости

платья стали элегантнее сапоги на вид стройнее стихотворение
начатое той ночью лежало завершённым
на стеклянном столике у кровати

и незнакомым мне почерком были найдены слова
о безымянной пустоте, в которой я всё не отваживалась задержаться,
которую я огибала, ёрничая, как бы принимая
её за место упокоения.

Оно было лучше всего, что я написала бы сама, порывало
с любым воспоминанием. Съехав, я оставила чаевые размером
(по курсу) в одну взрослую человеческую жизнь
и два дня душевной смуты.


Соседи не верят своим глазам

Кто-то меня спрашивает: кому же верить, когда все постоянно уходят,
вот и я туда же, — а ведь поэты сама любовь, так ведь? И я туда же,
всё на лице написано, гружу книги в багажник.

У колебаний дурная слава, говорю я. Людям свойственно цепляться
за то, что пускает корни и твёрдо держится. Но не зови страховку
надёжностью, не спи в привычных объятиях,
если заманчиво не хватает других.

Мне достался электрочайник. Красная кастрюля на одну порцию. И вот
я упаковываю странный портрет, недостойный называться любовью —
провалу не упомнить, что такое удача, кутаю
свои холсты в серые войлочные одеяла.

Быть может, говорю я, нужно желать непреходящего. Но не затем,
чтобы всё время им любоваться. На то есть искусство,
головы в рамках, неподвластные времени.

Тянитесь к чему-то, что испаряется, крошится. Тянитесь к сомнениям
и неудобствам. К загадочности. Мне бы сейчас некрасивого,
с кем я снова смогу посмеяться и
в чьих глазах я прекрасна. Прекрасна.


Как было дело

Солдаты по ту сторону были чокнутые. Вскрывали собственные грудные клетки
и прятали туда наши пули. Вскрывали себе черепа и бёдра. Накидывали
наши петли себе на шею и повисали в них.

А мы что? Мы держались, но территорий не завоёвывали. Мы тянули
за оба конца каждого человека, тянули за оба конца
границу. И она всё растягивалась
в бесконечно тонкую нить.

Мы вешали на неё носки сушиться. Напрасно написанные письма,
полные вранья, шифрованную любовь. Мы уже тогда знали,
что обратно никак — солдаты по ту сторону
лежали навзничь. Они разыгрывали для нас —
вполне убедительно — мёртвых.


Ввиду логистических проблем

В среду мы получили коробку, в которой находилось
наше будущее.
Недоразумение, естественно. Это мы сразу смекнули.
Созвонились с производителем, он был в панике.

Не открывайте, ни в коем случае не открывайте.
К вам уже едут, чтобы забрать коробку.

Сели ждать. Поставили коробку на ковёр посреди
комнаты. Коробка была здоровенная. И тяжёлая.
Мы пили чай, додумывали концовки.

Потом по очереди приложились ухом к картону. Оттуда
еле слышно доносилась музыка. Курлыканье пролетающих
высоко над землёй журавлей. Говор. Звук отходящего
локомотива, да, парового локомотива.

Когда раздался звонок в дверь, мы как раз перерезали клейкую ленту.
Изнутри хлынул свет, словно влага из раны. «Я приехал
за коробкой, — кричал кто-то сквозь щель
почтового ящика. — Открывайте!»

Но мы осторожно ступили в коробку, и стало ясно, что мы
красиво, как никогда, забудем всё, что, по нашим
предположениям, было нам уготовано.


Расчёт

Формула справедливого раздела домашнего скарба,
воспоминаний и заготовок из собственных фруктов
содержит (неоднократно) переменное число.

То же можно сказать о: мыслях, поднимающих настроение,
способностях к языкам, разного рода обликах,
непрестанной безадресной тоске.

Многие супружеские пары можно с невероятной точностью
разрезать надвое, даже ровно пополам, и убедиться,
что одна половина превосходит
величиной другую.


Войска запаса

В начале войны отцам было страшно. Но пришли дети
и утешили их. Сказали, что после войны будет праздник
с выпивкой и бесплатными сигаретами.

Что раздадут медали, толстые золотые бляхи, что все
захлопают, что понаставят памятников, очень
эффектных. Безбрежное море цветов.

Отцы плакали в начале войны, прятались
под кровать, цеплялись за жён.

Дети пришли с ними поговорить, разъяснили, насколько
уязвима ценность собственной правоты. Вложили им
в руки оружие, рассуждали о настоящих мужчинах,
о необходимости этой войны.

Сказали, что придёт день, когда отцы это поймут,
став маленькими и невинными и так же
глубоко постигнув мир, как они.

Были отцы, которые пытались сбежать, укрыться
у себя в кабинете, перерезали вены в ванне,
посрамили своё отцовство.

Но за ними явились они, сыны и дочери.
Сказали, что у будущей мирной жизни
большие, горячие груди.


Утешение

Если кому-то от этого легче: в массе своей мы не
существуем. Взгляните на затянувшееся
лето, нержавеющие кухонные ножи, — бок о бок с ними мы
безошибочно, с блеском передвигаемся в небытии.

Это легко доказуемый, неоспоримый факт.
У нас нет А) времени и Б) материала.
Наша жизнь проходит между определением места
и мысли.

Её течение — незамутнённое счастье. Нас сделали, нас можно
было ожидать. Здесь в саду, за окнами, бесчинствуют
ползучие растения, комки перьев рьяно склёвывают
живность с коры, наливается плод.

А мы не существуем и можем доказать, что не существуем.
Дерево, море, роза — каждое точно подобранное слово
расползается, перестраивается со временем.
Что растёт, растёт безудержно.

Мы не знаем ни места, ни мысли, у бога нет
подтверждения прекраснее: наши глаза
отражают долгие годы,
наши комнаты отражают отсутствие.


Подарок

На последнее торжество В. я помимо дежурной бутылки
принесла копчёный окорок. Копчёный окорок
и мысль, маленькую, в нарядной обёртке.

Почти сразу раздался звон ногтя о бокал. В. счёл необходимым заявить,
что существование вообще и наше в частности
его, невзирая ни на что, более чем устраивает.
«Так и запишем».

Затем он подошёл к столу и потянулся — возможно, случайно, а может,
и намеренно — к маленькой мысли в нарядной обёртке.

Нет бы выбрать копчёный окорок, тогда бы всё обошлось.
Но обнажить именно на этом последнем торжестве
ту маленькую мысль... я укрылась за плечами Й.
и Р., с улыбкой ожидающих развязки.

Сопротивление телесно. Когда что-то врывается в голову, никуда уже
не денешься. Все замолкли. У Й. с Р. тоже сошла с лиц улыбка.
В. на миг встретился со мной глазами и так и стоял
с мыслью в руках, и плакал, плакал.


Натура

Из-за нашей боязни счастья, нашего смущения перед терминологией,
нашего презрения к тем, кто с песней по жизни,
с электрическими хобби,

наших ассоциаций с водной гладью, пустотой. Что если всё это
один только вакуум, опрятные сарайчики, модульные
подвалы, разровненная почва? Из-за

нашего интереса ко всему, что отсекает, разграничивает, заостряет,
штурмует без устали. Из-за нашей любви к символике,
из-за нашего сарказма и обтёрханного романтизма,

зацикленности на фактах. Из-за писка наших душ в высоком гнезде,
ещё голых, из-за нашей склонности каяться и угрызаться. Из-за того,
что наши глаза, устремлённые в небо,

испорчены тоской, потому и испорчены, что вечно вперяются
в нечто, похожее на счастье. Из-за счастья, не имеющего
никакого отношения к счастью.


Порядок

Первое попавшее под обстрел воспоминание — день у моря,
влажный песок, чайки галдят. Кусок рыбы
схвачен с пластиковой вилки; ошеломляет,
что грабитель такого масштаба может
приблизиться вплотную и не задеть.

За этим следует ночь. Руки обнимают ноги, ноги — плечи,
кудри вьются, дыхание в унисон. Рот лишился
дара речи, но по-прежнему не утолён. Темнота
ловит звуки, на которые и сегодня,
даже сегодня отзывается тело.

И вот: пальто, по швам. Пение может обернуться паникой, радостью
и паникой. Скрип раздробленного стекла. Коричневая
кожаная пинетка валяется на асфальте, и ты
делаешь резкий, ненужный здесь
поворот. Хлопок.

И последнее, его хватает на один вздох, взгляд замедляется, мелькает
улыбка, ведь забавно, что земля вот так запросто
вдруг набирает скорость с первого выстрела,
так безошибочно движется к тебе и
плавно подхватывает твоё тело.


Близнецы

В вестибюле гостиницы незадолго до нашего появления исчез
за газетой мужчина. Его жена-британка, белёсая,
раскисшая от слёз, безвольно повисла в кресле,
где он только что сидел.

По словам портье, гость успел просмотреть заголовки.
Дошёл до биржевых новостей и, листая дальше, случайно,
хотя случайностей не бывает, наткнулся
на комиксы и гороскопы.

Портье вручает нам ключи, открывает папку, что-то туда вписывает.
Число, номер комнаты, знак зодиака. Ваш муж, сударыня?
Он у вас кто был? «Gemini, — шепчет она. — Gemini».

Мы, чужеземцы, добравшиеся сюда без подсказок, впридачу
ещё и Лев с Козерогом, в замешательстве оглядываем
вестибюль, диван, искусственную пальму.

Мужчина за стойкой качает головой. На его веку уже случалось
подобное. Французы, немцы. «Газета часто иностранная».
После этого новостей, как правило, не поступало.


* * *

Вот ещё, в заключение, о пропажах: я побывала в стране,
из которой исчезают горы. Горы, её окаймляющие.

Люди старались сохранять остатки в подобающем виде,
вздёргивали по вертикали вершины, подвозили снег.

Иногда раздавались ругательства, фонетически переводимые мною
как «вконец достали эти долбаные горы».

Эти самые горы украшали страну, в которой я гостила,
на их фоне снимались туристы, и смирные лошадки
тянули наверх выбравшихся сюда на денёк —

но хозяйка пансиона сказала за завтраком: в памяти любая гора
несдвигаема. Всякий пейзаж торжествует над временем.

Разумеется, она была права. При желании взгляд без труда отводит
недостающим предметам главную роль.

Так что я вот о чём: истинные горы, те горы, что возвышаются
на обратной стороне открытки, горы, о которых
мы и слыхом не слыхали,

чёрные горы, их абрис в чернильной тьме: они изначально
наши, мы с ними сроднились. По меньшей мере следы
утерянного запоминаются намертво, будь то
хотя бы местоположение, имя.


Оптограмма

В повозке скрипит поездка, в походке трусит лошадка,
в волосах ещё медлит ласка, школьные ранцы набиты
съеденными бананами, соль отдаёт
пляжем, уши морем.

Велосипед дребезжит доро́гой к дому, все дороги подряд дребезжат
велосипедом. В руках кирпичики конструктора, бутерброды
и автомобили. В боге горсть пластмассовых бусин,
в каждом дне — иголка с ниткой.

В жизни брезжит мелодрама, за ней груды
повторов, задержимся на вершине.
В руках ноша, в ноше имя.

Пишут, что даже в головах пойманных обезьян
при вскрытии находят целые
куски джунглей.


* * *

Вначале ничто, из которого ты в жерле тьмы лепишь
вселенную. Глиняное тесто, увесистый ком,
который всё съёживается, а внутри у него ничто.

Проделываешь дырку, вдуваешь дух, дожидаешься биения
сéрдца, чередования дня и ночи. Думаешь: пусть
в конце всё-таки будет надежда,
горсточка красоты, стихи.

Но где-то возник перебой, творение сорвалось с цепи и стало
безудержно размножаться. У языка не оказалось
врага, не нашлось ничего зубастого.

Так вещи обрели форму, имя. Напрасно ты
разламываешь их надвое: границу, год,
род людской. В каждой букве
заложена новая вселенная.

Вера — это эхо, а не взрыв. Мы всё говорим
о поисках мудрости, а находим
слово, и в нём, полюбуйтесь,
ещё одно, и так далее.


Беседа

В одно прекрасное утро я просыпаюсь рядом с Богом. На нём шляпа
с обтрёпанными уже полями, спит он, я вижу, на боку.

Из угла рта на подушку капает слюна, ноздри
ширятся и опадают, как прилив и отлив.

Он храпит, пахнет грунтом для рассады и укропом. Под ногтями
у него песчинки, созвездия Млечного пути,
крупицы созданий.

Кто бы мог подумать, отмечаю я, что Бог спит как человек?
Рядом с человеком? Кто бы мог подумать, что он храпит?
Что на нём ветхая шляпа? Что изо рта у него
течёт слюна, что лежит он на боку?

«Мало ли до чего ты не додумалась», — внезапно говорит Бог. Я вздрагиваю
от звука Его голоса — звука, поющего в крови, вибрирующего
в мельчайшей частичке меня. Он смеётся. «Ведь я
здесь единственный и самый лучший».

«Тебя нет», — говорю я. Он не открывает глаз, укладывается поудобнее —
шляпа сползает с головы — и кивает. «Ну и что? Диктую ведь
бесплатно вот эти стихи. Попробуй теперь
собственноручно их испортить».


Amsterdamned

Я посмотрела картину, в которой снят мой отец: в одном эпизоде
он проходит мимо, и только — ну, то есть, он переходит канал,
ведя за руль мужской велосипед, и останавливается
поглядеть на утку.

Знаю, что велосипед был не его.
Пиджак на нём одолженный.

Моя мать была при этом. По её словам, переходить ему пришлось шесть раз,
чтобы наконец-то стала явью мечта каждого режиссёра:
самый обыкновенный прохожий с самым обыкновенным велосипедом.

Он не дожил до лета, до моего седьмого дня рожденья, а стало быть, и до премьеры.
Я увидела его двадцать лет спустя: убийца носится по каналам,
кидается на женщин, и в суматохе погони
мелькает то самое лицо.

Мужчина с велосипедом, идущий по мосту через канал.
Утку в итоге вырезали, как я заметила.


Добросовестная подготовка

Мы привозим отца к гробовщику, и тот демонстрирует нам цвета.
Форматы. Стили. Политуру либо лак. После бесконечных
переговоров ему вставляют в бок два шарнира.
Золотистых, по двадцать центов за штуку.
«Нержавейка с гарантией».

Мы всё вкладываем в него обратно: кашель, с которым
он просыпался по утрам, его манеру носить шарф
(на груди крест-накрест), деревянные игрушки,
которые он нам мастерил, вопросы,
припасённые для нас к ужину.

Гробовщик безропотно наблюдает всё это. «А помёт
у белого медведя тёплый или холодный? Куда
больше хочется лестнице, вверх или вниз?»

Посвист хворого голубя. Славословия, улюлюканье. Герои мультиков,
которых он так похоже изображал; гробовщик терпелив, не спешит
его закрывать. «Не забудьте пальцы пианиста. Форму
лица. Её зачастую уносят с собой».

Мы по очереди целуем его в лоб; гробовщик осторожно
его закрывает. Если не считать шарниров, вид у него
совершенно нетронутый: отец, который вот-вот
встанет, свежий, отдохнувший.


Деятельность

Определено расстояние до источника, да, но не источник как таковой. Даже и то,
что от него осталось, удалено на множество световых лет.

Верно, голос, обрывки великого голоса — но о чём говорится, не разобрать.
Что в лучшем случае, даже при наличии острого взгляда и резкого
объектива, вновь отбрасывает нас к человеческой сущности:
наша участь — догадки.

Угадываем доброту. Общий замысел. Дрожащую руку,
протянутую к младенческой ручонке. Что-то
утраченное. Что-то колеблемое ростом
и несостоятельностью.

Мы вслушиваемся во тьму, ждём. Наш долг — по-царски быть нежной
частностью, благодушным самолюбованием в отсутствие
подлинной широты, жеста, разрушительной силы.

Догадки очерчивают наше существование розовым мелом,
тонкой линией, какой обводят труп; мы как раз и есть то,
что дальше не продвинется, навсегда определено.


Гость

Одно тело на брата. Но всё чаще кого-то забывают.
Положим, она засиделась за столом — читала
подробное письмо и заранее сочиняла
ответ к концу дня,

с тех пор давно уже поднялась, сходила на кухню разогреть суп —
однако обнаруживает себя за столом, всё так же, безмятежно,
как она выразилась, сидящей за чтением.
Усмехается увиденному.

Сколько ни силишься отстать, пропасть, сколько ни приходится
рвать себя на части пропорционально числу посторонних
глаз и рук, — говорит она, — в итоге
так и не знаешь, кто остаётся.


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2022 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования


Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service