МастьБез привязей и уличных преград, вполоборота на
задворках кружит — качалка на расплющенной
ноге, медвежье ушко тискает украдкой — и
ездока на крашеной дуге везёт через окраины лошадка. Её губа — изогнутая ртуть, Кура
и одновременно заплатка, чтобы свою утрату
отпустить, она замрёт на вешалке бельём:
тень яблони, как будто плащ-палатка, кружочками накроет водоём. Твой мускул в беге
радужный прилив — анфас шотландских ёлок
в изобилии — над голенищем распрямится
свист и станет облаком из усечённой пыли и выпуклым мерцанием монист. Свернёшь
не там, считай, зашёл в тупик, где бедность на
тебя закваской зырит — и теплится, и вяжет
в горле крик, на четвереньки встав по пустякам — бежишь к своим,
опережая Мцыри — чтоб
прикипеть щекой к ———
известнякам.
Песочница на заднем дворе
От повернувшихся ко мне спиной — тень отделяется
густой молочной пенкой, горит осенний воздух
расписной в проштрафившейся бабочке-
белянке, в него упасть и дальше ни ногой — и молчаливые, игрушечные танки снуют
в сырых развалинах песка — живут в коробочках
резные лилипуты — в них ниточка дрожит,
а в ней тоска, сухая, как соцветие ———
цикуты.
Гербарий
Гербарий — злополучное окно — открытый рот
задумчивой старухи — не зарастает твоё
имя на коре — и темечко ольхи не
зарастает, в нём трясогузок щупленькая стая, как кольца на владыческой
руке. Подёрнутся и зазвенят гурьбой — о
непорочном чуде восклицая, вода
переобуется морская — и на́ душу грешок возьмёт чужой. И станет спелой,
словно бычья кровь, и станет вспоминать
чужое лето: в одном вдруг щёлкнет
видеокассета, в другом дугой согнётся птичья ———
бровь.
Снегирь
Голеадор на подступах к любви, на честном слове
движущийся шаттл — он профиль спрячет на
своей груди той, чей восторг — берёзок
чехарда — снегирь прозрачный в краповом бушлате с костяшками неонок вместо
рта. Он жжёт собой, но тешит до зари зрачка
неубывающую скуку: надкусишь на губе
шептание чайных роз — weekend любовников в карманах Тюильри,
где тени парковых скульптур
равны испугу, как будто
мыльные флаконы ———
изнутри.
Слеза Изабеллы
Обратная длина сухой десны, в ней жажда,
как подшипник винограда: катается по
праздничному рту дисперсия
лиловой кожуры и зреет в глубине цветная ртуть — зашторенная
маска маскарада. У вкуса нет координат
конца, он может рыбой течь в
ладонь ловца или свисать — густеющею гроздью — на стебельке,
близнец на близнеца похож, как полное
затмение глазниц — в тот час,
когда вбивает небо гвозди, на ширину
распахнутых
ресниц.
Кукольный сад
Под снегом в кукольном саду — найди архив своих
ошибок — он изнутри подобен льду, снаружи,
как трилистник, зыбок, и в эту бронзовую
клеть влетают птицы костенеть. Нечаянно представ дарами, когда у них просрочен срок — прильнёт к кресту в
оконной раме разоружённый птичий бог — с
самим собой дуэль ведя, он проиграет
у себя. И слышно, как скрипят ресницы у детских куколок во сне — сгибаются в колёсах спицы — и в
белоснежной кривизне от краешка
речной слюды — вглубь сада ———
движутся следы.
Жемчуг
Проколот воздух швейною иглой — ты шлёшь из
недр мне поцелуй, не воскресая, и серых
соек сетчатая стая — как будто
взгляд, опутанный чулком, накинут на небесную пролётку: так ловят
жемчуг в мелководной тьме — невинность
вынимая из песчинок — а в них
горят продольные морщины, к своей
охладевая ———
кривизне.
* * *
Гуляет по́ небу моряк и дышит углекислым газом —
накинута на якоря прелюдия весны — слепая
скатерть языка — руно подпольного
лабаза, в котором очередь стоит к прилавку, с биркой /Сны/. И воздух тонок, как стекло, на праздничном
веселье — то поцелуи невпопад — то сказки
Гесперид — он прячет фотоснимок
льда под форменной шинелью и упирается
рукой туда, где
зреет ———
стыд.
Учитель музыки
Безмолвный узел под твоей рукой — морская соль и
будничная смелость, тосканское игристое вино,
когда тобой никто не дорожит — как будто
в воздух вкопанный, замрёшь — и будешь тлеть в груди кусочком мела — и полыхать позёмкой, словно
нож. А в пятом гастрономе за углом стоит гурьба
скупых консервных банок — уменьшенная
вечность пирамид: они дружны, как патрубки органа, чуть вздрогнут и рассыплются вот-вот — на вырытую
в поднебесье яму и записную книжицу для нот.
И, пальцами перебирая мелочь, ты кинешь
сухо продавцам — /Крюшон/ — в полу- денном цветке ветвится шмель и сам себя на
жизнь опережает — в нём
кружится и пляшет
Па́хельбель ———
и духовые трубы
размыкает.
|
