Воздух, 2020, № 40

Глубоко вдохнуть
Автор номера

И всё это было враньём

Кирилл Корчагин

* * *

все они умерли в один год
с разницей в несколько дней
и заполнили скользкие полости
в том что когда-то звалось землёй
мальчики из двадцатых годов
или конца десятых

это так далеко что никто не помнит
как тогда звонили по телефону,
брали трубку, говорили Hallo!
и над арденнами этот звенел звонок
под пламенеющим инеем протекал
все мы ошиблись —
                   скажут по телефону:
но и вы ошибётесь — скажут
эти ваши наркотики и стажировки
всё отнимут у вас как отняли у нас
зи́мы, осени и межсезонья

и положу я трубку чтобы увидеть
как на холме в нелепом пальто
он приветствует их, женихов,
перед праздником разодетых


* * *

когда в лесу разгораются слоги и горят сквозь листву
пока осень прямого отжима стекает, луна проливает
расплав в хрипящие реки я сижу у озера и струятся
в ряске все виды хеваджры: вот она вся из пластика
плавится и шипит, выкатываясь из заражённой рощи
и рядом со мной сонно шуршит, протягиваясь вдаль
ширящейся грибницей, прерывистым радиоснегом
что она эта хеваджра? и почему здесь все боятся её
на районе скрипящего снега и пепельно-мятной травы?
как она липнет к обоям в панельных домах, как зовёт
сквозь ячеистый плеск выйти за́ город где крапивное
варево и солнце в чёрных котлах, где преет хеваджра
под пластами торфа и вместе с нею у озера на берегу
я зову того кто её не боится, кто проедет на колеснице
из балашихи, весь в дымящейся пене и с пацанами
почти обращёнными в слоги, горящие над заправкой


* * *

      начинается дымка,
              к горам прилипает
         оставшийся свет дня,
            ещё не вытекший
     из перевёрнутых
              дымных созвездий —
их поставил в таком порядке
     и нетопырей запустил
в круговое движенье над ними
светлый властитель частиц,
     льющийся синей ракетой
  над нарастающим летом:
рядом с ним несколько
      наших друзей,
              тех, которые слышат:
      стучит его барабан
         и по бёдрам его в сколы
         скользящее пламя
уходит — и в трущобах, где
     движется горлом слизь,
  прорастает глубокий синий,
     и тот, кто найдёт его, сам
поменяет цвет, станет кометой,
   звездой восходящего света,
        его утянет туда,
  где сходятся после работы
укладчики, где вода,
     заражённая синим, к ним
         подступает по трубам,
и кто выпьет её, сам
         укладчиком станет,
в душных дворах
     жечь костры из листвы,
прятаться после дождя, и, когда
           сила его вернётся,
   затопит наши глаза синевой
и теплом, не проходящими
            никогда, стекающими
         к подножию океана, что-то
вернётся и к нам с пастбищ,
             из теснин
  атомных электростанций,
            чтобы литься
наружу как позабытый
     свет наших друзей, навсегда
ставших врагами


* * *

я встретил их в московском кафе
говорящих на всех языках у экранов макбуков
гостей из постбудущего управлявших течением времени
оно извивалось синею лентой между их согнутых пальцев
и сипело как маленький зверь в пещерах лемуров

когда ты проглотишь эту пилюлю
на тебя надвинется болотным запахом время
в тине жестокой утопит, взамен
станешь ты сталеваром на пермском заводе в годы военного коммунизма,
будешь сидеть среди женщин на речном берегу
— мы были всегда здесь — скажут они, если спросишь
где галька гремит под рельсами вод, и мы уезжаем тихо и навсегда


* * *

(зелёный свидетель)

за прошедшую ночь пейзаж несколько
изменился — потоки ушли в песок,
потускнели вечерние травы и горизонт,
медленно оседая, распался в едкую
пыль: вместо лета, скатывающегося
к экватору, отяжелевших предгрозий —
прохлада горных ступеней, плевком
излитая из горла влажных туманов

и они обсуждали друг с другом:
зацветёт ли снова долина, увидят ли
танец они новых людей, собранных
под дождём повторять его имена,
задрожат ли семь небес, чтобы снова
приблизиться к глинистой почве;
и куда бы он ни смотрел — в углу
его зрения свет разворачивался
и дрожал, ускользая прямого взгляда


* * *

горы всегда одинаковы, сквозь них видно издалека
как трава детонирует вспышками шерсти овечьей,
протяжным воздушным свистом,
                       и скалу он разрезает посохом
так что холод обрушивается на всех уставших в хостеле,
где ты вечерами наедине с тишиной
                       и ржавой землёй, перегревшейся в стыках камней —
не грусти, не печалься: они отстоят измир, и кемаль
                                         поднимется по горной дороге,
хотя я понимаю, как трудны пятисложные звёзды,
распластавшиеся их рукава, и когда они машут
нам из окна, хочется спать, так что мы
                                                засыпаем на побережье,
                       и на каждую улицу рая вплывает знакомый
                                воздух родных широт,
            нежный, как соскальзывающая перевязка,
укрывающий аутсайдеров и аутистов
и, наконец, превращённый в свет, покидающий землю
как все мы, с едва слышимым вздохом


* * *

этот белёсый свет напоминает
    откуда пришли мы на эти холмы,
                                  покрытые
    дымкой пожара
непрекращающегося
                      как сама война,
          в этих далёких шахтах
мы увидим ракеты
       и сжимающий сердце огонь
          вдруг от них разгорится,
проскользнёт напалмовой коркой
                по знакомым дворам,
          и, кажется, так
                    весь разрушенный
  моими друзьями мир
                  целым опять соберётся —
он весь состоит
             из разлетающихся
                       вещей,
      укреплённых тонкими нитями,
проскальзывающих в рассвет вместе с теми,
кто покинул игру, и теми,
                                    кто ею увлёкся,
но оставляющий в стороне
      этих людей в чёрных
                     накидках,
  скользящих
          по вздымающимся
                                   полям
    на одном крыле
                 вместе
с изнывающими от тоски
        облаками равнины


* * *

и первый говорил и сказал:
так было что он не оставил
после себя наследника
и второй: но кто наделён
истиной, тот и должен
занять его место, и третий:
из нас самый он бедный
и путь его, значит, самый прямой

и все они наговаривали друг на друга
и угрожали, и неясно было, кто из них
давно безумен, а кто отстаивает
только коммерческие интересы

и пока говорили они, проходили
дни за днями и расползалась ночь
полостью нефтяной над ними,
бурлила почва и сами они
уже слышали запах бензина

и когда ты в багажнике связанный
и заполняют бак на заправке —
в шелесте топлива отзвуки
их голосов: не оставил, наделён,
путь его самый прямой


* * *

(объективизм)

мой прадед
адам корчагин
был репрессирован
в 1937 году
за распространение
панических слухов
о голоде,
место рождения
деревня верховино
свердловской области,
проживал в городе казани
республика татарстан,
русский (почему
назвали адамом?),
работал
электромонтёром,
приговорён
к расстрелу
тройкой нквд

дед моего отчима,
драматург
в казани, тоже
из крестьянской
семьи, родился
под пензой, писал
на татарском,
учился в медресе,
но бросил —
участник
националистической
организации, шпионил
в пользу японии, го́да
не прошло как отметили
25-летие творческой
деятельности, ах
голубая шаль

всё это было там
где тайга переходит
в смешанные и широко-
лиственные леса, окружая
постройки тёмной ночью
и невыносимо светлым
днём — и что же делать мне
с этим знанием? торговать
как торгуют другие
поэты? стягивать
нити происхождений?
ответить террором?
я думал обо всём этом
во время прогулки
по тёмному лесу
пока влажная тень
наплывала справа,
замазывая горизонт,
окутывая и оплетая,
хотя уже было видно
огни дачного посёлка,
голоса соседей, пусть даже
все они были неправдой


* * *

дорогой ипполит, я видел
коринф разделённый морями
где сокрыт ахерон во рту мертвецов,
приходил в элиду и оставляя тенар
оказывался у моря где падал икар
в апогее светлого года

дорогой терамен, проходила она
в отсветах окислов медных
птиц собирала, ко мне обращалась
и повторяла: всё унесёт огонь —
лес и ловитвы в лесу, семя и сон,
прорезающий скалы рассвет
и жажду его и тошноту

посмотри, ипполит, как движется
к нам она и огни дискотеки
её освещают, почки дрожат
на открытых ветках и проступают
уклонами гор сквозь щели
протянутых к морю промзон

и всё через что вытекает ветер
оборачивается к нам, терамен,
узловатым существованием,
обрастающим пылью ночью
висящей за нашим окном
и почти вровень нам говорящей:
тот кто умер любви не боится

но боится тот, кто вышел из дела
чьи депозиты и вклады сгорели
и кто в ответе за собранных здесь
за их корабли и смешные лодки
за высоту пролива, отделяющего
нас от нас, за то что в это самое
время мир наш сгорел и снова
его не будет


* * *

    он проходит сквозь ясное утро
    через фрамугу зари сочится
новый хрустящий свет примиритель
    снова он здесь и будет в искрах
звенеть трансформаторных будок,
из-под трамвайных рельс вытекать
навстречу всем собравшимся на работу

      каково твоё место в системе зари?
сочинитель вязкого хлеба и воро́нок
   вод, стекающих каждую пятницу
к своему началу? раскрывается солнце
    и навстречу скользит в сквозных
       перепадах дорожных для всех
    в порывистом ветре следящих

как луч за лучом сгибается на фюзеляже
   для всех опаздывающих за рассветом
      и тех кто плывёт в сомнениях у́тра
по рекам талого снега, и тех кто вплывает
      по ним в расслаивающуюся зарю


* * *

(анабасис)

и далее он видел города́ восточной европы
лежащие в отдалении от железнодорожных путей
где реки выходят на берег, скрипят
под ветром континентального неба
и в начале мая в параллельных проулках
свет собирается в комки удушья
и видел разломы церна в долине где цюрих
полипептидные цепи вверх поднимал
из которых медленно составлялись
наши учителя: вы, андрей анатольевич,
и вы, игорь фёдорович, — вместе с миром
пришли в негодность церна разломы
                                    и мы, пробудившиеся
рыцари ресентимента в эпоху кондиционеров,
смотрим на лица свои сквозь терновый огонь
полого ветра, и упорядочен мир
топями радуг и злом,
                              омывающим электрички
во встречных потоках и непрерывной
жатвой ячменной


* * *

(ифигения в колхиде)

и когда вознесли его в регион отдалённый
за военной грузинской дорогой
где хранилища снега и льда
и шум однозвучный холодильных машин
                              встретил его президент
в зелёных одеждах

и президенту сказал он:
                                      не прощаю
того что оставил меня одного
на горной границе цветущей
где познакомился я с чернотой
                        непостижимой любви
           и обступило меня
пеннорождённое горное море
и надвинулся воздух
           бутылочного стекла
           со многими взглядами
светящихся молний

и ответил ему президент:
                                        зачем
знать мне всё это, если в предгорьях
           как будто начало нового дня
и во взрывоопасных туннелях
ждут меня с грузом любимые
и дорогие? замолчи, отойди


* * *

        время втекает в глаза вместе
с полотном железнодорожным,
   жизнью окраин
         разъедаемых грозами,
                вместе
   с промзонами юга
                     и там остаётся
      в треугольнике гла́за
приливающим к ночи потоком
                   воды́
    скрученной в раковине
метеоритной воронкой —
            там плывём мы на нашем
       родном языке
  сквозь колодцы немецкой речи
                     и зачерпывают воду
посты пограничных проверок
и в отдалённой роще хижина:
                юноши
      там собираются вскоре
всё друг у друга отнять


* * *

        я ещё могу вас узнать
братья, сёстры,
   по нервному тику
вы оглядываетесь
                    и я как будто
           не замечаю
как скользят по вашим
     телам тени немаркие,
юркие искры, —
               ваши пальцы
без перерыва перебирают,
     выкусывают заусенцы,
полируют кутикулы языком
           и по вашей падающей
походке я могу вас узнать,
     мой народ, ваше дыхание
       я почувствую сквозь
сладость воздуха на перегонах,
    как сквозят ваши руки
      будущим, как ложится оно
внахлёст, пластами
             из-под которых
     кто ещё сможет
освободиться


* * *

летнего воздуха на лоснящихся крыльях
         подруги-
                     анестезии
         прямо в комнату
                                    там один только
                                прямоугольный свет
                 нисходит в горящий газ
где одна за одной просвечены тени,
         а из букв
                  сталкивающихся
       в переливающемся зрении
                                                 выжимается
                                   белизна —
как огонь на огне, вода на воде, воздух
         на втекающем в лёгкие воздухе
скользим по плоскостям предательств,
втекаем во влажные рты,
                      и ты
сообщишь, как ясно увидишь вечный
         и стрёмный мир, его плавные
перегородки, его всё усиливающиеся ветра
и когда он обступит со всех сторон
мы соберёмся с тобой на станции недалеко
от берега чтобы вместе буквы собрать
из рассыпанных ветром имён


* * *

о стихи мои приходите на мой поэтический
вечер, вас так мало, вы слабенькие и худые
как дети сектора газа, вы предатели
родины, вы беженцы и вы же преступники,
с вами очень сложно дружить,
вы непрожиты, но уже забыты, смо́трите
из темноты на поэтов, ваших сонных щенят,
обещаете им пики безумия, бездны секса,
вы, собаководы, ещё немного и станете
сами такими, как ваши питомцы
сморщенными и грустными,
                                   испуганными и больными,
но пока вы курите и на вас выгоревшие плащи
              (солнцем италии, солнцем испании
выржавленные плащи), и пока ещё два
или три человека помнят вас по именам,
видят во сне поэтов как с жёнами живших
с вами — приходите ко мне, чтобы встретить
их всех и плюнуть в лицо им


* * *

          никого не осталось
    в прирейнских деревнях
только зайцы и мыши-полёвки:
          их друг человек
из франкфурта вылетел прошлой ночью
    он наматывает сиреневые поля
             на широкие звёздные лопасти
       и ветшающие заводы
годы разматывают эти нити
      ветром
проскальзывающим во фрамугу
он поёт тебе братец-кролик
      о тёплом ветре
            что быстрее холодного
       сводит с ума
            срезает разметки
        у расписаний
            и оттягивает крылья
у самолётов, и когда в автобусе
             ты едешь на пару
в университет
        спрашивает: станешь ли
     ты одним из поэтов
                новой
большой войны?


* * *

луна прорезает горы
       чтобы начался день,
   мелюзина выходит на берег
и зигфрид, касаясь её плеча,
    говорит: поедем со мной
                             в метц и нанси,
где облака над платанами кажутся выше
      и мирный атом вечерами гудит,
    и луну
            колёса воды
                           наверх поднимают;
     где играют, поют весёлые —
некогда русские — поэты
и зима их всех принимает,
             как никогда
  не принимало родное лето,
но мы сами выйдем на лёд
    мозельских мутных вод
как японцы — все
       в одинаковых
   чёрных плащах, кедах поношенных
может, в последний
     раз окажемся в этом
ущелье вершин
      где обжигают фарфор,
где зигфрид, и рыжие гуси
                 кричат


* * *

что говорит о жажде веще́й? мякоть асфальта, деревья
шумящие в последний раз над частными виноградниками,
щебень железнодорожных путей, прилегающих к почве,
то, что ты спускаешься в море с мола недалеко от центра
и оно горит, над тобой выжигая маленькие континенты
на шее, и учит тебя говорить через волны скайпа о том
что забыто или почти забыто, и вот ты говоришь:

там, где большая никитская сливается с малой никитской
сердце моё лежит и скрежещет, чёрное в жатве вещей
и те, что выходят из баров с зелёными волосами,
задохнутся во влаге, пропитавшей стены особняков —
рядом с ними мы проводили лето, джинны их возводили
и всё осыпалось, выворачивая переулки навстречу
кристаллам рейва и первым рассветным лучам —

так что бы мы сделали с тонким московским морем?
соскоблили бы с наших улиц и в узелках прово́дки
его бы снова нашли струящимся, запечатлевшим
движения наших тел — там где тёплый вздох алифа,
шёлковый шелест ляма, за ними разрядка ха — только
такой будет наша любовь, разъединяющей всё то
что соединено политикой, всё то, что соединено войной


* * *

я разложился на вас
    молодые поэты
слизью, слюной протёк
            в карманы
ваших курток и нашаривая
    сигареты или что-то ещё
  ваши пальцы ко мне прилипают —
перебираете ими или
                    вытираете их о рукав
и следы
             моей любви
      остаются на вашей одежде,
вплетаются в ткань
       как в электричке
девочка из пакистана
                   касается нас
вплетая
            запахи наши
   в тело
игрушечного зверька


* * *

я встретил его у старого порта
   недалеко от стрелки
где две небольшие речки вместе
      под скользким сереющим
  небом в окнах домов
горят             кровью моей
состоящей из мишек haribo,
      из пузырей
мыльных, но в основном
              из кленового
сиропа — его разливают
   в регионе великих озёр,
                виски с кленовым
сиропом или выпечка с ним
    в сладком пути к водопаду
по изломам
    пород: мы должны были
      встретиться там
    но встретились после
когда расплавился в тучах
        свинец января
чтобы сказал он, как хочет
    вернуться в камеры нашей
любви, к водопаду нашего
       времени, где в чёрном
   пальто он пролетал
над московскими витражами
    и нас, бессмертных,
била охрана у клуба


* * *

(джинны)

был он таким что сидел с бездомными
и ходил за похоронами, с нищими
делился одеждой и даже когда
умер один еврей шёл за гробом его
хотя хватали его и кричали: эй
куда ты, а он отвечал:
                                       отойдите.
вы, сильные джинны, приходящие
в полдень, холодящие ментолами
рек, выпуклостями лихорадок
или те, слепые, из последнего
месяца года, если придёте
на небо вы,
                      увидите огни,
где раньше спокойно сидели
странствующие и путешествующие
            и секьюрити выйдут к вам
и расскажут о птицах прилетающих
            каждый год, о люцерне
и винограде, и увидите, как он
соберёт с собой лис и шайтанов,
джиннов и птиц и отправится
на уик-энд в запретную землю


* * *

помните вы об этом, болельщики спартака?
как заходило солнце за стадионом в последний раз
как общаги горели под утро, и вы отсыпа́лись
долгие дни за долгими днями, стёкла высоток
превращались в розовый глянец

вы как будто застряли между закатов
в сером предчувствии наплывающем перед призывом
в самом начале осени, в самом её конце
вы вморожены в трещины времени
и забыли названия ветреных рек, а мне уже

всё труднее вспомнить, как разбегались вы
по холодным дворам, за школьным забором,
вчерашний махач там обсуждали —
возможно, что-то из этого вспомнят
дети тех, кто немного старше меня,

только вас я любил, молодые нацболы,
только с вами хотел я исчезнуть в героической
меди кавказа, где солнце над хасавюртом
было горьким на вкус и внутренности выжигало
и остатком сна перед рассветом
билось в углу зрачка


* * *

  воинства слабые звенят едва
       за поворотом в лес глинистых
    почв, мицелия и ручьёв, и мы
прячем в карманы кипение рек,
    где ферменты потоков галькой
по дну нас протащат, выволокут
        в слои где верхние воды
переливаются в нижние и надсадно
       проворачиваются над нашей
   усталостью, над обожжёнными
           краями бессмысленных
путешествий, и поднимается
       над вершинами широта,
           сквозящая в сколах
       протоков, и в наших
почвенных ямках
             ночуем с другими, их
36 или около, и в каждой поломке
      замерзающих рек — голос твой
          слипается с их голосами,
   высоко выводящими
             слово последнее леса


* * *

    человек весёлый
с окраины мира
среди чайных роз поседевший
   от прерывистых гроз
видит кружащихся
   воронов над скомканной
       почвой горы́
и опаздывает электричка,
       разгоняют моторы ве́тра
   облака́ над полями, чтобы
легче двигаться птицам
     и тебе, товарищ мой грач,
среди этих полей всё время
             в движении
среди шлейфов и шлюзов
    и кемпингов на берегу,
всей этой цветущей
       эвтаназии мира назло,
куда можно войти только раз,
подняться, чтобы
           юноша с голубыми
следами на шее и его
             подруга японка
     увидели это издалека
и решили вернуться домой


* * *

здесь у шлюзов можно представить
как я прихожу к тебе в клинику или
ты приходишь ко мне, радостному
после всей терапии, как стараемся
не смотреть друг на друга, как пыльца
жёлтые по́лосы на пальто оставляет
и мир впервые такой, что нет никаких
чудес, только кофейни, тянущиеся
по туристической улице, и переулки
за ними — так вот каковы они, джинны
стелющиеся клубами, парящие под облаками,
и мы рядом с ними группа поддержки
в чёрных машинах, всадники сулеймана,
на берегу у воды черепки собираем
прошлого мира, где всё ещё мы живём
под воздушным куполом светящейся ночи,
ходим летом в одни и те же кафе,
не оставляем в парках закладки —
из коробочек наших лекарств вытекают
джинны, проплывают синими вихрями
сквозь экраны айпадов, и мы понимаем
что нас уже нет, только всполохи искр,
пробегающих по проводам перед грозой


* * *

                          я верю снова
                  на берегу слоистом,
        где песчинка с песчинкой
                под давлением трутся о воду
       у нас будет секс какой никогда
    не случался ни с кем из живущих поэтов
          в раскроенных треугольниках,
                 щупальцах, квадратах
чтобы как лондо моллари, в поисках звёзд
                в серой машине туч
                        высекающей град,
            в шелестящей мякине тумана
  я к тебе направлялся по самой
                          глубокой реке
из индийской крови сквозь клапаны сердца
                   насвистывающей
о кострах варанаси, где от нас только слизь
        и пена проглоченная горизонтом
      мы там, где толпятся сны, снова
                    их сшивающиеся края,
        долгополые оттиски перед рассветом
и одна только ворвань воды
              помнит как мы становились
                     пролётом сквозящим
        спиц, рассекаемых звоном


* * *

ни запад ни восток, ни суша ни море
ни огонь ни водная взвесь, ни пыль
ни роса мне не соприродны, ни в далёком
китае, ни в кашгаре ни в индостане
пятиречном, ни в ираке ни в хорасане
я возрастал, ни в кёльне и ни в ташкенте
но там где машины после дождя
и шумит шоссе, где снова бы выйти
на мокрый воздух под этим косым лучом
как мои друзья на краю у ручья
и неясные их имена снова мне внятны:
асмодей, азазель, даджал, все они здесь
сейчас через парк идут мне навстречу
и вот мы вместе бежим до вокзала
сквозь прорывающиеся плющи,
и видим, как наша земля рассыпается
и оседает — не жил здесь никто
из вас, всё это накатывающие
туманы и повторяющийся дребезг
от поездов, окружающих наши дома
за пределами мкада, но так хочется снова
туда, где красивое зло и пронзающий
воздух горящей тайги и звёзды,
текущие над кашгаром, переливаются
через края поселений, мир насилия
и любви наконец затопляя


* * *

        харальд шёл на кораблях
где тонкий лёд в заливах
     и хакан гневался на него
пока время плавило лёд, а он
  снова и снова его завозил
         из гарды, тёплая кровь
матерей, механизмы
        проступающие сквозь
камень: истории липкая
лента — как ходили они
      с юга на север и снова
             на юг, женились,
      предавали друг друга
    ради мутных гешефтов
и как всё это стало нашей
историей, её старомодным
          неоном, горящим
     когда на обочине он
под раскачивающимися телами
      и пластиковые пакеты
    над ним по шведским ветрам
движутся к стогнам хольмгарда


* * *

         в пинакотеки каштанов
       дождь роняет старое семя
     и голуби рождаются из него
  из икры, смешанной с пожелтевшей
       уже листвой, и твоя закончена снова
  война: вот эти сломанные
           предметы, фрагменты
              от фурнитур, удобрения
       газавата, и одышка всё тяжелее
   но что если хлебников занимался бы спортом?
и мы вместе с ним бегали по утрам
         по пресненской набережной, вспоминая
пригороды элисты? и толчёные стёкла нашим
      врагам подсыпая в литературных салонах?
                 вот я вижу его перемахивающего
  парапет недалеко
         от института востока, где ты врал мне
   как только влюблённые врут
               о феминизме, о власти
     о съеденном сердце, которое ты
выплёвывал по кускам,
            пальцами собирал, снова глотая,
     но что если бы вместе с хлебниковым
мы бегали там, где твои друзья
                 в буржуазном раю
       перереза́ли вены себе и снотворное пили?


* * *

кто знает что бродит над морем
   и что за огни расположены в нём,
красные и голубые? что взбивает его
    по ночам и сквозит между опорами
нефтяных платформ — джинны, их души
спрессованы в синий металл,
       муторным ветром веют, хотят
вернуться в пустыню и до рассвета
        сжигать города и строить,
   и ты для них евангелист
        когнитивного капитализма,
аладдин, подуставший на перегонах,
    заблудившийся среди кустарников
и протаявшей глади песка, продаёшь,
   покупаешь стихи, вкладываешь,
ожидаешь: они будут взрываться
        над всеми морями и петь
  с тобою в промоине времени, как поют
те, кто почти забылись в вареве городов,
различимых только по именам фастфудов:
это джинны горящего времени, расплав
их величия, текущий во мне вместо крови,
это я в оплывающих городах, с подборкой
идиотских стихов и цинично верю: слово
политикой станет, освобождением станет
      всех от себя, джинном, текущим
  сквозь гланды поэтов навстречу себе


* * *

как они жили евреи трира: уезжали в париж
а дома́ за старыми стенами становились
всё выше, до сих пор на них пишут: «только
антифашизм» (наверное, итальянцы: sempre
antifascismo), рейнские мистики тоже ушли:
что сказать о них? только что в невысоких
горах осталось свечение и даже больше его:
появляется вечером и оседает от влаги
и поля́ поглощаются им целиком и дома́
у еврейского кладбища тихие как сады
по вечерам как леса́ на беспокойной страже

их деревья мне смутно знакомы: орешник,
берёза, бук и даже платан на площади
рядом с банком, то неподвижный, то снова
трепещущий воздух, нарастающий ветер
в карьерах, обрывающихся за горами,
и ласточки, и дрозды, все они останутся
после нас что-то искать среди черепков
и окурков, но вместе со мной посмотри
там наверху голые люди в свете зарниц,
слушай, как говорят они по-французски

как бы хотелось, чтобы расплавился мир
и отлился пото́м в новые формы, чтобы
плоские горы вместо полей протянулись
от моря до моря, и составились вдруг
из пепла, золы бесконечных пожаров
новые трамваи и новые поезда, звери
в ещё не захваченных джунглях, чтобы
в дымных саваннах первые люди напалм
поджигали и снова всё становилось
глиной текучей, водой нефтяной, сердцем,
поющим в стекле раскалённого леса


* * *

среди тех кто
      ходит по чёрным полям,
ищет знакомых,
      он незаметен, нет его
среди тех, кто с вами
      сидит на защитах
   и среди прихожан
       соборной мечети
   я его не встречал —
он струится как солнце рассвета
   когда мы расстаёмся и делим
друзей, и тихо звенит между ветвей
в нескучном саду,
            я долго искал его имя
и мне подсказали:
        мсье карантен,
наматывающийся слоями
   на ручки дверные,
приглашающий в парк
    к слезящимся травам
     на собрание лёгких частиц,
  ласковый друг бездомных,
     пепел чьих-то грехов,
выпущенный на поверхность
тёмными праведниками окраин:
ты сложил наши души
          в ровные стопки
   чтобы ветер их разметал,
      лёгкие, надувные,
уносимые на сквозняках
    сквозь границы обоих миров


* * *

два имени у него было нингаль и нангаль
когда он спускался в ущелье, где извивался
кастальский ключ, —  где хранилища шин,
под эстакадой, где снег вслед за тягой туч
поднимается вверх, пока я слизываю его
с подмёрзшей воды. И ночью записывал он
как стекает солнце в долину, останавливается
ветер, ещё ничего не видя, и цветут дымоходы:
и всё это было враньём.
                                     И писал о голоде,
о борьбе, о том, как власть проворачивается
где-то в затылке, прогорает в бензине огнём
и, сгорев, струится великой рекой. Об эпидемиях,
войнах, снова о голоде, о том, как телам любовников
невыносимо жарко друг с другом, как скользит
их кожа от пота, и особенно о насилии, проступающем
каплями семени на камерах и прилавках, о друзьях
становящихся насильниками, о насильниках, ставших
друзьями, пока раскручивался над ним утренний свет,
и всё это становилось враньём.
                                                И пришло время спать,
в розовой комнате, где кружились нингаль и нангаль,
хватая, кусая друг друга, теснясь, прогорая в углах,
в черепаховой пене рассвета







Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service