Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Стихи
Поезд. Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2019, №38 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Автор номера
Интервью

Владимир Аристов
Интервью:
Линор Горалик

        При чтении Ваших стихов порой создаётся впечатление, что Вы работаете как художник по свету: пыльный луч, рассеянный свет небес, вспышка, становящаяся плотью, сконцентрированное на тающем от тепла герое световое пятно, и сам свет как едва ли не главный герой некоторых текстов. Можно про это?

        Вопрос интересный, но ответить на него не очень просто. Здесь сразу возникает проблема соответствия слова, звука и визуальности. Важны и градации света. Его метафизика и физика. Можно вспомнить утверждение Роберта Гроссетеста о том, что свет есть первая телесная форма. Можно было бы сказать и о физических моделях пространства и времени, которые я пытаюсь строить, но упомяну лишь одно — соотнесение света и мира (Вселенной), что в нашем языке подтверждено синонимичностью слов «свет» и «мир».
        Но если речь идёт именно об изображении, то мне хотелось соотнести метод кинематографа (важный для меня) и кинематографа внутреннего — «внутреннего зрения». Причём внешние световые воздействия тоже очень важны — особая «склейка» светом, при помощи света, когда — пока это лишь воображаемые действия — можно будет памятью света, световой памятью направлять световые лучи, чтобы возвращать разрушенные предметы. Слово способно здесь выразить «выразимое», но сказать и о «невыразимом». Поэтому связь через слово существенна.
        Понять синестезию света и звука, соотнести смысл и «названный образ» — как он может омываться словом, его звучанием, световые эффекты — отчасти театральные, тоже могут оказаться важными, прожектор в темноте зрительного зала, высвечивающий в косом цветном луче, словно мелких рыбок, пылинки, каждая из которых может иметь своё имя. Близкие мне авторы Парщиков, Драгомощенко, Жданов помимо того, что замечательные поэты, ещё являются теоретиками и практиками фотографии («светописи», «светописьма»). Всё это неслучайные соответствия, — метафизика света и стихотворного слова в самом его непосредственном воздействии актуальна.

        Иногда кажется, что поэт Аристов не доверяет фасаду вещей — вернее, сам факт наличия у реальности фасада воспринимает как эстетический вызов (нарисованный камин, нарисованное пламя ждут того, что разорвёт их в клочья и увидит волшебную дверь). Это только кажется — или похоже на правду?

        Да, исследование границы, поверхности, оболочки — одна из важных тем для меня (и не только для меня). В своё время я предложил главному редактору журнала «Комментарии» Александру Давыдову для специального номера проблему «оболочки» («упаковки»), и на неё откликнулись многие самые разные писатели, философы, художники. Что было неожиданно, но знаменательно и подтверждало мои попытки и опыты в стихах в этом направлении. Действительно, в числе главнейших вопросов — проникновенность, проницаемость, утончение и уточнение границ, а с другой стороны — расширение границы, придание ей новой координаты «вширь», не только разделяющей, но и связывающей вещи и людей в своей новой протяжённости: это нечто неизведанное.
        Мы должны увидеть и «фасад вещи», но не для того, чтобы смести его и отбросить, разорвать «нарисованный камин», а чтобы осознать его неповторимость — только тогда мы сможем проникнуть сквозь него истинно и увидеть сущность вещи, неразделимую с оболочкой. Волшебная дверь и есть сама поверхность вещи, но поверхность, которой придано новое бытие. Стихотворное слово способно сказать об этом по-особому: слово как оболочка, как знак значимо, но проницаемостью и связью через звучание и со-звучание с другими словами, через тонкие структуры перекликающихся смыслов, через метафорические уподобления и раскрытия. Номинативная функция метафоры тоже важна, ибо каждая метафора несёт в себе новое обозначающее и обозначаемое. Слово исследует фасад вещей «на хрупкость», но поэтическое слово пытается сказать о новой нерушимости — не застылости, но значимой верности вещей.

        Тема препятствий и их проницаемости — от стен, через которые доносятся голоса соседей, до иллюминатора, разделяющего смертное и бессмертное, до материи, становящейся магической препоной, — почему так часто повторяется у Вас эта тема?

        Кажется, что мы стоим «при дверях», у дверей, присутствия которых мы не замечаем, но стоит их увидеть и осторожно приоткрыть, и мы окажемся в неизвестном мире, — тогда эта преграда — обложка книги, экран ноутбука, оболочка одежды — самые простые перемычки, которые на глазах становятся полупроницаемыми мембранами нового, и они сами обретают самостоятельность. Пусть в этом явное преувеличение, но именно такое увеличительное поэтическое стекло способно приблизить нас — пусть на неизмеримое расстояние — через дрожь, содрогание этой двери и поверхности к небывалому, становящемуся на глазах явным. «Иллюминатор» может иметь несколько смыслов: иллюминаторы могут быть увеличительными стёклами времени, но через этот «волшебный прибор», не ставший новым теле- или микроскопом, мы, как сквозь солнечную смуть, ничего не увидим, иллюминации внутренней не произойдёт, а будет лишь блеск иллюминации внешней. Чтобы не говорить только об отвлечённостях, простите, но приведу свои строки: «Слово молчит, / И время между иллюминаторов спит. / Серою цифровою медузой / Безвидный корабль слепит свой защитный торс». Проницаемость-непроницаемость, прозрачность, переборки, отсеки — между событиями, между людьми, между словами, — мы (здесь это местоимение в некоем обобщённом смысле, быть может, это «мы» — только я) заняты проблемами будущего — поисками связи между людьми. Но для этого надо пытаться строить уже сейчас световые леса, новые невесомые структуры и нервюры — иначе всё разрушится в аморфном благодушии.

        Кирилл Корчагин писал, что стихи Аристова «заняты исследованием того, как городская топография отражается на людях, не только составляя фон их жизни, но и определяя само их существование». Мне же всё время представляется, что речь идёт не только и не столько о «городской топографии», сколько о материальном пространстве как таковом, о самом факте его существования, и при чтении ваших стихов мне представляется тот самый человек, изумлённо высунувший голову в трещину небесной сферы. Можно поговорить вот об этом — о преодолении материального пространства ради попадания в пространство метафизическое?

        Материальное при таком подходе, при взаимодействии со стихотворным словом способно обрести черты явно метафизические — слово материализуется, но совершенно недоступным пока свойством, будучи перенесённым в будущее, при этом материальное не является «средством для достижения» — оно нерушимо.
        Городское пространство — просто самое наглядное и повседневное, оно насыщено и наполнено переходами, стенами, за которыми мы слышим или подозреваем присутствие других людей, двери, ведущие в другое измерение, вход в магазин и тут же рядом вход в подземную шахту метро.
        Мы делаем шаг и, словно в фантастическом рассказе, попадаем совсем в другой мир — мы этого не замечаем, мы заняты самими собой и повседневными целями, которые мы должны выполнить, несмотря (буквально — не смотря) ни на какие «посторонние» обстоятельства, а мы ведь попадаем из одной человеческой области мира в другую. Давно когда-то я написал киносценарий (нереализованный) «Гений местности» о молодом человеке, который чувствует себя «связным» (или «вестовым»-«верстовым») в огромном городе — в Москве, он проникает из одного двора в другой, из одной квартиры в иную, — при этом никакого взлома (или «проходимости сквозь стены») не происходит, но он чувствует свою задачу в том, чтобы связать людей в их разделённости и даже (что выглядит как «вредная» и опасная утопия) составить карту связей — самых разных — между людьми в городе. Входя к другому человеку в его комнату — мы попадаем в мир, по сути, инопланетянина: мы только можем на мгновение понять — но это не обманывает — историю его совершенно для нас непредставимой жизни, — мы опустились на эту неведомую планету и, ничего не понимая, способны сделать только первый шаг.

        Вопрос личного характера, наверное: как переживается изменчивость этих самых городских и исторических структур человеком, который так чувствителен к ним, который наделяет их таким обилием смыслов? Хочется спросить: меняется ли уже написанное стихотворение оттого, что сносится арочка, застраивается новыми домами Благовещенский, Ермолаевский, Вспольный?

        Мы видим продление вещей, людей, переулков, домов в новом обличье, строка позволяет увидеть новое сквозь прежнее, поэтому снесённая или возникшая арка или эркер, закрывшаяся апсида — это то, что стихотворная строка словно бы видит сквозь себя нерушимую и прежнюю.
        Именно о Благовещенском-Ермолаевском-Вспольном (эта тема постоянна, и варьирует её само изменчивое время) я написал некое новогоднее стихотворение, в котором была строка «дом образцовый, дом Образцовой». Я забыл, что имел в виду, лишь потом вспомнил, хотя всё время влезало и слово «изразцовый» (и почему-то «камень-сырец»), — «образцовый» относился к названию дома, — не помню, где, — «Дом образцового содержания» (шутить по поводу «образцовой формы» или «образцового содержимого» не хотелось). «Дом Образцовой» — имелся в виду дом певицы Елены Образцовой, дом с небольшими колоннами как раз в Ермолаевском (тогда улица Жолтовского) напротив Патриарших (действительно ли он ей принадлежал — или это был слух, превратившийся в слово и пустой звук, — не знаю). Но такие давние обрывки стихов и слов — сами нуждаются словно бы в реставрации, и вместе с выросшими за это время новыми домами и деревьями, и людьми тоже, — они способны вырастать неожиданно — в наших глазах, а затем уменьшаться до почти неразличимости в переулке: стихи сами способны принадлежать городскому пейзажу.
        Появляется новое ощущение, когда проходишь по «улице стихотворения», при этом могут всплыть строки, давно забытые, но они относятся к светлой древности предмета.

        Одежды, покровы, платья, униформа, то, чем прикрывается и обнажается тело, — не такие уж частые гости современной поэзии. Почему они оказались важны вам и в какой роли, — второй кожи? Или, напротив, театральной бутафории? Или чего-то ещё?

        Тленность одежды означает в поэтическом смысле её нерушимость. Мгновенность запечатана, запечатлена словом. Здесь та конкретность оболочки, в которой нуждается абстрагированность (близкая и мне) нынешней поэзии, без «снисхождения» к малому мы не различим и большого. Разговор о поверхности некоторым кажется «поверхностным», но, не увидев одежды, мы не пройдём предела. На самом деле такой разговор — о невидимом и самом главном. Не обращая внимания на «одёжку», лишь бросая на неё первый взгляд, мы забываем о неповторимости вещи. Сквозь временность, «функциональность» одежды мы способны увидеть её динамическую устремлённость в будущее, временность — это пламенность.

        Здесь представляется уместным переход к разговору о дорогой моему сердцу «поэтике малых вещей»: со времён написания этой серии микроэссе прошло довольно много времени, но мне кажется, что эстетические и философские принципы, стоявшие за ними, — и, в частности, принцип исключительной значимости «незначимого», первая роль «вторых ролей», — отчётливо прослеживаются в ваших поэтических текстах. Можно поговорить про вещный, малый мир этих текстов, про «поэтику малых вещей» сегодня?

        Приравнены в правах все вещи, но «равняются» друг другу по-разному, по их лицу пробегает амальгама ощущений, но всё же самое важное — «тождество» — Idem-forma. В предыдущем пункте я начал отвечать и на этот вопрос. «Пылинка на ноже карманном» — начало для прорастания отсюда в мир правды истинных огромностей.
        Сейчас я пытаюсь писать большое стихотворение (или небольшую поэму) «Страдания растений», — так же, как незаконченная вещь «Поэма места», оно относится к незаметным предметам — тем, на которые не обращают внимания, или вообще не очерчивают контуров в воздухе, а это истинные семена явлений.
        Существующая иерархия событий и явлений нерушима («ценностей незыблемая ска́ла»), но сквозь неё, не вытесняя её, способна проступить иная шкала, здесь не восстание «малого» против «великого», но попытка сказать о неразличимых и неприкасаемых в своей ничтожности вещах, — в них малые семена будущего.

        И ещё про малое, но уже непосредственно в материальном измерении стиха. Паузы, пробелы, визуальная структура стиха: вы писали о необходимости этих вещей для перехода в «дополнительное эмоциональное измерение». Как это делается — технически? Как в голове определяется длина пробела, ширина отступа, визуальная пауза между строками?

        Не только и не столько «в голове»: здесь вся система реальных и потенциальных движений — внешних и внутренних — важна.
        Подчеркну, что все Ваши вопросы удивительным образом составились в единую цепь, и последний просит пояснить всё и ещё раз на чём-то конкретном. Последний вопрос подводит итог предыдущих, список их может быть завершён как что-то простое и наглядное. Пробелы, отступы, зримые паузы между строками и строфами можно представлять себе как перемычки, мосты, поверхности. В обычном восприятии все эти деления разделения служебны и лишены индивидуальности. Но сейчас можно внести пусть слабо различимую, но неповторимость и даже исчислимую меру. Пробелы по вертикали могут быть измерены в строках, по горизонтали — в буквах. При этом способен выстраиваться вертикальный ритм стихотворения. Обычный ритмико-метрический рисунок можно представить развёртывающимся по горизонтали листа или экрана. Вертикальный ритм задаётся «кардиограммой» пробелов и сдвигов.
        Создание пробелов, пауз на письме требует при восприятии некоторой договорённости, конвенции. Традиционное восприятие не видит в этом возможной изобразительной стороны, а только улавливает нарушение само собой разумеющихся правил. Ситуация осложняется ещё тем, что новая разметка письма может носить окказиональный характер, то есть в каждом следующем стихотворном произведении негласно предлагаются иные правила, которые требуется «разгадывать». Пробел между строфами здесь выступает не только как затверженный риторический приём, различие этих «бумажных пауз» управляет в какой-то степени дыханием воспринимающего. Более того, предлагает ему смену темпа движений при чтении.
        Поясню сдвиги на микропримере. Вот две строки моего стихотворения

                    Ночью будешь ты пересматривать
        жизнь свою

        Можно было записать в одну строку, в один стих, но эффект был бы другим, перенос в другую строку создаёт ощущение двумерности, намёк на локальную «партитурность», когда первая строка и вторая строка могут взаимодействовать при исполнении. Важно не только обычное «линейное» чтение, но когда подключено всё визуальное и пластическое впечатление от стихов. Здесь играет роль и величина сдвига, величина смещения нижнего слова относительно верхнего. Иногда оно может быть «выдвинуто», что способно создать ощущение большей значимости по сравнению с верхними. В данном случае слово «жизнь» несколько скрыто под верхним словом «пересматривать» — и здесь важна даже буква верхнего слова, под которой начинается нижнее слово — определяется это интуитивно, но потом оказывается, что определено с «точностью до одной позиции». Здесь слова способны уступать другому слову или настаивать на своём первенстве — это всё элементы «внутреннего пластического театра», понятия, которое я пытался и пытаюсь внедрить в поэтику. То есть даже на небольшом отрезке текста может разыграться небольшое действие, для которого выделено своё пространство, где звуки перекликаются смыслами, но не только — существенны их пластические движения. Они «прописаны» даже расположением слов друг относительно друга — это мизансцена, она решается спонтанно, но потом — для меня, во всяком случае, — становится утверждённой для исполнения. Как это можно передать при голосовом исполнении, чтении — отдельная проблема. Порядок слов, порядок и длина пауз и пробелов важны, «будешь ты» и «ты будешь» в стихотворном тексте разные изобразительные конструкции: собственно, очевидно, что в первом случае логическое ударение на глаголе, во втором — на местоимении, но слом строки важен тоже: в каком месте появляется «жизнь».
        


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service