В движенииЯ же не спорю, я барахтаюсь, как могу.
Давать имена сакральному — нелёгкое дело,
особенно если хочешь дотянуть
хоть до какого-то зрелого возраста.
В конце 80-х мы встречались довольно часто.
Я приезжал к тебе, развлекал тебя —
в Бомбее позади зоопарка в Бхайкала, — а всего через месяц
в Гонконге мы вместе сидели на игле в Рипалс-Бэй.
Потом мои воспоминания начинают затуманиваться
от боли. Это с тобой я прожил месяц в Чиангмае
в домике на сваях, куря опиум с хозяином
и его дочерьми? У нас тогда было столько денег,
что, казалось, наш отпуск от реальности может продлиться вечно.
Я помню, как приносил домой всякую всячину:
импортный кофе, сигареты, герань
в горшке. Вот я на мотоцикле,
ты в коляске и хохочешь, как сумасшедшая.
Кто бы тогда мог представить, какая катастрофа
ожидает нас впереди и как редко
ты будешь появляться в долгие годы абстиненции.
Мне под 30, я сижу без рубашки,
у меня пивной живот, а на плечах растёт голова слонёнка.
Мама идёт купаться, я слежу,
чтобы никто не подсматривал, и ужасно собой доволен.
Когда мои дни в Азии подошли к концу,
нас охватило нервное беспокойство, мы носились
на чужих скутерах по вымершим городам,
где было полно патрулей, фанатиков, сторожевых псов
и повсюду непроницаемое лицо и лотосовые стопы этого самого главного
Шри Шри Баба Ба. Потом в самолёте
мы сидели у прохода, делили друг с другом напитки, журналы, карты мира,
измеряя своё путешествие в бонусных милях.
В Нью-Йорке в аэропорту Кеннеди ты предложила сбегать за кофе.
«Я на секунду, — сказала ты, — и знаешь, дружок, этот гвоздь у тебя в голове —
он подвижный. Так двигай им, чего ждёшь?»
Что я теперь и делаю. Осенью 2001 года я иду
от метро в свою комнату в Джексон-Хайтс
мимо индийских кинотеатров, магазинов сари,
дешёвых бюро путешествий, портных, экстрасенсов, продавцов кебаба и DVD.
И, кажется, начинаю подозревать, что тебя здесь нет.
10 сентября 2001 года
Насколько труднее оказывается говорить
после того, как промолчал весь день.
Я больше всего хотел тогда остановить кого-нибудь на улице,
встать, выйти из комнаты и остановить кого-нибудь,
у кого не осталось надежды,
например, эту женщину, от старости согнутую почти вдвое,
высматривающую жемчужины в выбоинах мостовой.
Я бы сказал ей,
что мы все сгибаемся под тяжестью одного и того же непосильного груза
и знаем, что лишь звёзды уцелеют и останутся здесь навсегда.
Она остановится, выслушает меня и пойдёт дальше,
согнувшись, как прежде, совсем не глядя
на приближающееся небо.
Дорогой Салил,
как я рад получить от тебя привет через интернет.
Я хандрил, мне хотелось, чтобы мир наш сошёл на нет через интернет. Но хайку, посланные тобой, излечили меня настолько,
Что теперь я в силах достойный послать ответ через интернет. Ведь и мне не чужды муки радости, горечь мёда,
Терпкий вкус газеллы, её шёпот, укуса след через интернет. Если мы сонет уподобим английской розе,
То газелла — скакун арабский, летящий быстрей, чем свет, через интернет. Ну а хайку? Тонкость и точность больше, чем наслажденье:
Из одной культуры в другую ведёт твой след через интернет. Слушай, Джит, не бред ли хайку менять на газеллу, сонет на хайку,
Ты — серьёзный поэт, это что за балет через интернет?
Дорогая Гептанезия*,
когда ты поедешь на рынок
за анестезией,
пополни запасы —
бренди, ананасов,
прихвати каталог Что покупает болотный край
и керосина для лампы,
иначе как лодка почтальона найдёт нас,
не налетев на одну из свай,
если отключат свет, как это часто быва-
ет среди этих топей.
Привези мне лей-
ку или ведро галлонов на семь
(а то от жары
франжипани
совсем засох),
не забудь большой
чёрный зонтик и два DVD: Рай
без гроша и Папа Пий.
Его биография.
Когда ты вернёшься, я буду ждать тебя, не буду ложиться,
буду совершенно бодрый, не сонный. Хорошо, что ты помогаешь мне
зависнуть здесь на какое-то время.
Я люблю чувствовать, что ты в комнате,
всегда молчаливая и немного отъехавшая,
но я всё равно знаю, что я не один.
Не совсем один. * Гептанезия (греч. «Семь островов») — под этим названием Бомбей упоминается в «Руководстве по географии» Птолемея.
К Бодлеру
Наконец-то я отыскал тебя, в Мехико-Сити,
в белой галерее высоко-высоко над улицей.
Стены здесь не качаются, руки не дрожат,
тепло, безопасно, и даже зимой
дождь умиротворяет. Иногда утром я впускаю в комнату
звуки снаружи — голоса́ торговца фруктами,
уличного акробата, женщины, рассказывающей
невероятные вещи, — и всё это потом скапливается
по углам вокруг кровати. Я не могу сказать, что я счастлив,
но я здоров и у меня есть деньги.
Время от времени, выходя на рынок
и двигаясь мимо окороков и копчёных цыплят,
я думаю о тебе — о твоих разглагольствованиях, о сердце волка,
шевелюре Наполеона и глазах Эдгара По.
Вряд ли мне тебя не хватает. Я не тоскую по тебе, когда
открываю окно и свет наполняет комнату,
как вода — бумажный стаканчик,
или когда я слышу о женщине, чьё белое платье сверкает,
как новые монеты, и понимаю,
что ноги могли бы сами донести меня до реки,
где бы я дал своей жизни расстаться со мной. В такие минуты,
если я ловлю себя на том, что опять говорю с тобой,
я всегда удивляюсь своим словам,
полным раскаяния и немой мальчишеской преданности.
Из цикла «Предчувствие»
памяти Шакти Бхатт 9. Забудь о море, дай ему раствориться.
Сколько ещё этому сумасшествию длиться?
Это всё перестанет
только если ты сможешь представить себе новый затерянный край,
где вода и ветер безмолвны.
Край где-то вдали,
республику всего того, что мы ещё не нашли,
место, которое ты узнала и где осталась. Только забудь имя этого города,
вкус яблок, язык, который ты знала, как свой родной.
Здесь начинается новое; ты должна
идти не назад, не домой,
но туда, где всё шире становится свет
и рядом с тобой
все, кого ты потеряла, кого больше нет,
в своей лучшей сияющей форме, в расцвете сил. Каждый из нас забывает всё, что любил.
Я знаю, как это произойдёт. Ничто не потеряется, не пропадёт.
Гонконг, 1997
Что он делает на этой скрипучей барке,
привязанной среди островов в зимнем море? Что он там
надеется отыскать в куче хлама под мокрой клеёнкой?
Снаружи непонятные принесённые волнами вещи
постукивают о борт.
Он свёл всё, что было, — действительно всё —
к минимуму, к этому неестественному сочетанию
дерева и железа, плывущему на честном слове, зыбкому,
как луна на воде. «Ты отпустил мне мои прегрешения, Боже, —
говорит он громко, — да, Господь, Ты избавил меня
от сует и от всякого тщетного. Замученный и усталый,
я прошу компенсации.
Я хотел, чтобы меня наконец-то взяли играть,
но всю ночь напролёт
Твои страшные руки не отпускают корабль». Утром
не проясняется, лишь сгущается дымка, как в сумерках при луне,
но ещё холоднее. В таком
свете ни в чём нельзя быть уверенным. Старая китаянка,
ведущая барку к берегу, надевает огромную, как зонтик, шляпу.
Её широкое неумолимое лицо так же бесстрастно,
как декабрь в солёном Южно-Китайском море.
|
