Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2017, №1 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Переводы
Всё сверкает и не кончается (2)

Кхашаяр Надерехванди (Khashayar Naderehvandi)
Перевод с шведского Надежда Воинова

Мне хочется знать то же, что всем хочется.
Чем всё это кончится?
Чем всё это кончится?
Я взял все материнские грехи и все злодейства
брата, схватил в охапку и пошёл по склону вниз
туда, где холм встречается с водой канала.
Один отец исчез, другой остался в прошлом. Я
узнаю́ на небе только Пояс Ориона, —
так много травы и спирта, что можно всё забыть.
Чем же всё это кончится?
А через несколько часов уже бегу вдоль берега,
будто мне нечего терять — да так оно и есть.
Один, словно топор, пошёл ко дну, другого унесло
теченьем — послание в бутылке другому континенту.
Все расцвели по образу своих родителей, кроме тех,
кто их не имел или ушёл из дома слишком рано.

Мне хочется знать то же, что всем хочется. Чем
всё это кончится?
Разве должны держать слово такие, как я — с пулене-
пробиваемой улыбкой?
Девица из низов, из христианской секты — всё в ней
противилось моей любви, пока не пришла пора
прощаться.
Летний отдых пролетел, как в тумане, все стали друг
другу ближе. Мы были как оголённые провода под
током, но осень нас всё равно бы разлучила, и глу-
по было притворяться, что это не так.
Она сняла с себя всё, когда я уже и не надеялся, и
было совершенно непонятно — с чего это вдруг.
Она одна здесь что-то понимала, могла ответить —
почему.
Я был вором, вор и теперь, но в то время я крал одну
лишь речь.
Нас было двое, и луна, и обещание — так и не испол-
ненное.
Теперь она мертва.
Когда минуло лето, девица из мидл-класса взяла
меня за руку и показала, как тут живут на дачах.

Чем всё это кончится?
Мне нельзя умирать, пока не умрёт моя мать.
У меня самого уже дети.
Смотрю на них, как будто из ниоткуда.
Они такие свеженькие! А я между ними и
матерью; она — между мной и смертью.
Между детьми и теми, кто будет после них, —
ворота смерти.
Неподалёку от её фамильной дачи мы забивали в
землю колья для палатки, и она сказала, где имен-
но её поставить, чтоб не нарваться на муравьёв,
мол, наши тела должны принадлежать лишь нам.
Она владела всем и точно знала, как это сохранить.
Люди! Дайте мне бутылку водки и пистолет! —
но нет. Я обошёлся тем, что под рукой.
Я решил сбежать оттуда пораньше — задолго до её
пробужденья.
Людей увозят в лес прощаться с жизнью, а не по-
правлять здоровье; впрочем, это — классовый вопрос.
Я был недалеко, когда она меня догнала, — сначала
злилась, после пожалела.
И голову склонила мне на грудь, где раньше билось
сердце, — я чувствовал одну лишь пустоту.

Не разберу, где пчёлы, где цветы. Чем это кончится?
Дайте мне бутылку водки и пистолет!
Она насвистывала песню; я, сжав зубы, попросил её
зайти в палатку.
Прежде чем вернуться, я дёрнул гуся за деревом.
Всю дорогу обратно мы притворялись и, прощаясь,
знали, что расстаёмся навсегда.
Тебе от меня не скрыться, я стану деревом, стану
дровами.
Ложись в траву.
И вспомни, как ты меня любила.
Чем же всё это кончится?
Мне нельзя умирать, пока не умрёт моя мать.
Она велела брату спуститься вниз с котёнком и
оставить его в мусорном отсеке.
Брат всё стоял в прихожей и гладил ручонкой
шёрстку, и слёзы текли из глаз.
Потом он сделал, как велено, и назавтра котёнок
был внизу.
Мы услышали мяуканье из-за бачка и убежали,
а наши сердца стучали: ту-дум ту-дум ту-дум.
Мне бы взять и отнести все материнские грехи и все
злодейства брата к проточной воде — всё начисто
отмыть и отстирать.

Он снял себе квартиру — в первый раз, и тут же
завёл собаку.
Однажды собака забежала вперёд и не вернулась.
Он долго стоял у трёхэтажки, покуда не взошла
луна — луна моих первых стихов,
и трёхэтажка оттуда же.
Чем всё это кончится?
Ночь так тиха и разлита повсюду — и я один.
Мне не нащупать нарратив!
Ветер завывает, а я на стареньком Саабе мотаюсь
по разным городам.
Не помню, был ли он украден или достался даром
по объявленью, — груда железа.
Бросаю её на дороге, когда кончается бензин, и ло-
влю попутку в ближайший город.
У водителя грустное лицо и нет пуленепробиваемой
улыбки.
Он тоже хочет забыть о чём-то.
Мы говорим о детстве: ничего не вышло из того,
о чём ему мечталось.
Мы на одной кровати у него дома, я остался пере-
ночевать.
Я переполнен любовью.

На миг мне кажется, что я с ним проведу
всю жизнь, я слизываю его плоть в себя и на
груди распутываю волосяную пряжу языком.
Его жена с детьми уехала к отцу.
Потом мы забываем друг о друге, и если бы
не зазвучала эта песня, то я бы, право, даже и
не вспомнил.
В ней ничего особенного, примерно то же,
что в остальных: та-ти́-та, ти-та-та́.
Но что-то всё-таки она цепляет в памяти.
Да это ж песня с того диска, который мне
подарила моя любовь.
Его я слушал — за днями дни и ночи напро-
лёт, за годом год.
В конце концов я выбросил тот диск, ведь
под него я постоянно плакал, — но потом и
это прошло.
Я больше ничего не чувствую.
Мне хочется знать то же, что всем хочется.
Чем всё это кончится?
Мне нельзя умирать, пока не умрёт моя мать,
и я смотрю, как дети ставят старую пластинку

1930-х, качаясь в т. наз. танце, — так и будет впредь,
поскольку знаю — до меня они не могут умереть.
Дайте мне бутылку водки и пистолет!
Алисия! Алисия! Мне не нащупать нарратив!
Ты кувыркаешься в траве за швейной мастерской
с Пшемыславом, вы только что изведали любовь,
и оба — в первый раз.
Кошки шастают туда-сюда по новенькому дому,
здесь будет хостел, немцы в этот раз сюда вернутся
туристами.
Мы смахиваем с тела клещей, как будто бы нектар
или пыльцу, за исключеньем тех, которые зарылись
в кожу.
Wujek и ciocia* нам помогают вытащить приставших.
Котята приходят и уходят.
Алисия теперь живёт в Берлине с тремя детьми и хо-
дит с ними на открытый каток на Потсдамер Платц.
В Германии её считают полькой.
Лёд толст, но в Швеции Пшемыслав плачет всякий раз,
как вспоминает о своих слезах в моих объятьях
в родительском селе, когда врасплох

его застигла темнота зелёных гор, врастающая в глу-
бину небес.
Мне не нащупать нарратив! Пшемыслав — мой самый
старый друг, и он сломался.
Для всех он — швед.
В Германии — поляк.
А Польша для него — отчизна слёз.
Он ищет утешения в природе, но ведь таких, как мы, в
природе убивали.
Нет, там не поправляется здоровье, а только стресс и
разобщённость с почвой.
Как много горя и ненависти в теле накопилось!
Дайте мне бутылку водки и пистолет!
Я нужен детям — это величайшая несправедливость
в мире.
Они такие свеженькие, невзирая на мои припадки.
Старшей пришлось изведать всякого.
Она дрожит от страха, когда я злюсь.
Я, конечно, её целую, обнимаю, прошу прощения, беру
на руки, зарываюсь головой в животик, как в подушку,
но когда пытаюсь объяснить, зачем сердился, — снова
злюсь; второй ребёнок беспрерывно плачет, да так гром-
ко, что приходится зажать ему ладонью рот.

Дорогая опека, всё — вымысел, не забирайте у меня детей.
Мне не нащупать нарратив! Всё, что я помню, — вымысел.
Я забываю имена и лица, но я помню
Алисию, я помню Пшемыслава.
Эти дети такие свеженькие — и они всегда, всегда, всегда,
что я ни делай, вправе требовать родительской заботы —
вне времени, вне места, вне поколений.
Отец сбежал.
Он утром в порт пошёл, купить нам рыбы, но так и не вер-
нулся.
А через много лет пришло письмо, обратный адрес — Кони-
Айленд, он стал там пианистом в каком-то паршивом за-
ведении для лузеров.
Его левая рука всегда была сильнее правой — значит, будет
страшный тарарам в басах.
Педали ему вовсе не нужны.
Теперь и он — часть цирка, но и тот же отец, сперва буянил,
а потом сбежал, — всё та же плоть, всё тот же зверь.
Дорогая опека, всё — вымысел.
Не забирайте у меня детей.

Мне хочется знать то же, что всем хочется.
Чем всё это кончится?
Мне не нащупать нарратив, но по ночам мне снятся все
те, кого я больше не помню, — Земля, летящая к чертям
с истошным криком, — и люди, которых я знал когда-то,
всплывают и исчезают, с пустыми обезображенными
лицами.
Мы сидели в открытом кафе у нелегалов, запросто ра-
ботавших буквально в двух шагах от главной площади.
Рассвет застал нас за разговором — и это было самым
волшебным и важным, что со мной случилось в жизни.
Она жила с подругой на площади, весь этот югенд-
стильный дом принадлежал художнику, отцу подруги.
На стенах — картины в подлинниках, по комнатам —
предметы искусства из Китая, Индии, Магриба.
В необозримой прихожей полки, плотно уставленные
книгами.
Случалось, я оставался у неё и раньше, чтоб не тащить-
ся через весь город к маме.
Она лежала на кровати, прикрыв глаза, не в силах как-
то проявить свои желанья, но слишком возбуждённая,
чтобы уснуть.
Смятённая, вожделеющая.

Я действовал рукой, прикосновеньями, ловкими
пальцами, даже не надо было снимать с неё одежду.
Я засыпал под эти движенья, её ритмичные постаны-
ванья проникали в мою дремоту гудком паровоза,
летевшего через страну чудес, и я был кочегаром,
бросавшим уголь в топку.
Кончив, она уснула, и я тоже погрузился в глубокий
сон — и утро расцвело, и день отцвёл.
Мы проснулись с разных сторон кровати.
Она сварила кофе — у меня голова кру́гом, а сердце
стучит где-то внизу — в туфлях.
Я должен сойти к каналу, где научился говорить так,
чтобы вода горела.
Рассказываю через много лет об этом её сестре, не
зная, что это её сестра, — она смеётся, закрываясь
от меня локтём.
Я чувствую всё это каждой жилкой и хочу лечь —
вот прямо тут, в траву, уткнуться носом в землю и
просто всё проспать.
Никто не нужен, мне никто не нужен.
Чем же всё это кончится?

В голове стучит молотком: «Отец двоих детей», —
и я беру их на руки и с ними спускаюсь к воде,
хочу отмыть их дочиста, но — что это? — вода ушла,
русло заполнено водорослями и вонючей жижей.
Мгновенье, и они уже грязней, чем были раньше.
Кувыркаясь в жиже и водорослях, они покрываются
чем-то коричневым, и снизу доносится радостный
детский смех.
Но детям негоже видеть меня сердитым, мне и самому
не нравится стоять над ними с палкой.
Взгляд мечется, не в силах что-либо выхватить из тьмы.
Ни один из нас не знал, что такое любовь: мы оба жили
на краю бездны, случайно встретились в тусовке, где
все со всеми спали.
Ей, не ведавшей любви, было легче закрутить роман,
чем мне опустошить бутылку.
Нам оставался только брак, и мы не стали медлить, я
переехал к ней уже на следующий день, и наши тела
сначала вообще не разлеплялись, но вскоре оказалось,
что всё это — лишь лунное затмение, которого не видно.

Мы выучились преданности, но страсть жила, как раньше,
своей жизнью.
Она была белее рыбьей кости, я же — черней ведра смолы, —
и мы были повязаны друг с другом навсегда.
Казалось, тучи на горизонте мелкие, как заголовки в старых
полноформатных газетах, и я вёл машину куда быстрее до-
пустимого.
Трасса пуста, я отпускаю руль и опускаю веки, но забываю
отстегнуть ремень и ощущаю тряску на ухабах, — и знаю,
что не умру.
Вдруг всё кончается — помятый, я выползаю из машины.
Вскоре кто-то останавливается и сразу торопится ко мне.
С непривычки тяжело ему бежать, но он хочет мне помочь —
в душе надеясь, что ничего серьёзного.
Он куда-то звонит (как я догадываюсь — в скорую), затем
возвращается.
Поддерживая мою голову, просит не отключаться, но я-то
знаю, что мне нельзя умирать, пока не умрёт моя мать.
Чем же всё это кончится?

Надо было всё сделать по-другому, сделать лучше, отмыть
всё дочиста.
Чем же всё это кончится?
Инстинкт побега у меня в крови, впечатан в ДНК — и это
всё, чем я способен наделить; всё, что могу оставить по на-
следству.
Они меня простят, лишь если я умру. Я ничего уже сказать
не в силах, просто онемел, а может, потихоньку забываю,
что было.
За окном таскается драный кот, вдали собака брешет, но
угол глаза прорастает чем-то новым, чем-то, от чего меня
берёт тоска, — всего-то чёрный волосок, он плоть от пло-
ти тьмы, и мы друг друга выпьём до дна, лишь ночь нас-
танет.
Сколько б я ни ел — не насыщаюсь, и тело от голода дро-
жит, и мёрзнет, и трепещет, и эту дрожь остановить
хоть на мгновенье способно лишь забвенье.
Эту дрожь хоть на мгновенье остановит лишь забвенье,
и дети, став взрослыми, придут ко мне с цветами, ничего,
что вместо мамы рядом спит другая.
Я просыпаюсь много позже обычного — и вижу увядшие
подсолнухи и ворох разноцветных рисунков с Маленьким
принцем на тумбочке.

Мне постоянно снится один и тот же сон — но с небольшими
вариациями.
Почти всегда он одинаково кончается, но если конец другой,
то меня это сбивает с толку — я просыпаюсь.
Просто вздремнул, — пытаюсь убедить себя, но всё вокруг —
иное.
Насекомый птеродактиль — огромный муравей садится на
столе так близко к моим рукам.
Пока я на него смотрю, он втягивает крылья одно за другим
и медленно переползает стол.
У меня нет времени для людей на улицах, нет времени для
тех, кто жмётся в углу и ждёт чего-то — с речью, сигаретой
или чем бишь там ещё во рту.
Хочу кого-то рядом, чтобы меня запеленал в объятья, и
чтобы лишь ветер речь держал, и чтобы дождь, потрескивая
в телевизоре окна, наш дом студил — пока мы будем греться
где-то глубоко внутри под грудой перин и одеял.
Мы даже не смотрим друг на друга, просто возим застывши-
ми губами по телам, глазами так близко к коже, что можно
разглядеть узор тончайших вен, как лёгкую затейливую пау-
тину из красных проводков.

Я просыпаюсь — вновь и вновь — и каждый раз на новом
месте.
Ты смахиваешь что-то у меня с плеча, а мне не вспомнить
даже, кто ты.
Летучие мыши кружат на колокольне, я слышу шелест кры-
льев, замечаю, как то одна, то другая выскальзывает наружу,
пока роса холодит моё тело, а луна превращает капли воды
в подобие ледяных кристаллов.
Где руки, которые меня обвивали?
Любовь, которую мне обещали?
Довольно и того, что, лишь закрою глаза, меня окатывает
мысль — будто жбаном нагретого оливкового масла: во
всём этом тоскливом и допотопном чувстве — ничто не
ново, нет, ничто не ново.
Пастбища истекают травой и пряностями на моих глазах —
мягкие, тёмно-зелёные.
Я был невинен, пока видел сны, невинен, пока мечтал —
всегда, и даже вбегая в ограду кладбища, где мы, друзья-
приятели, подростками гуляли, смеялись и клялись
дружить до гробовой доски.

Бьёрн, сменив фамилию, уехал во Флориду. В свой
Facebook он вешает фото с женой и сыном.
Остальные умерли, ну или почти умерли.
Хотя бы кто-то должен умереть.
Пшемыслав устроился работать лесорубом, он мне сам
недавно сообщил, вот только слишком устаёт и не
желает ни с кем встречаться.
Смотрю, как за окном народ гуляет, но мой взгляд всё
время возвращается обратно — в гостиницу, к хрусталь-
ной люстре в фойе.
Она слишком огромна и вычурна.
Кто-то на ней неплохо заработал и, небось, теперь
доволен.
Хозяин отеля в комнатке у входа просматривает
счета, проверяет отчёт аудитора и потирает руки.
Хрустальная люстра в этой гостинице ни к селу, ни
к городу, впрочем, я тоже.
Сижу, впервые за долгие годы курю — одну за одной —
и обещаю себе, что в этот раз уже никогда не брошу,
в этот раз не упущу свой шанс найти того, с кем за-
хочется встретить старость. В руке зажат телефон, и
я посматриваю на сообщение, объявляющее, что это всё

из-за меня — она так сделала, и всё так вышло.
Мы дорожили свободой друг друга — но за счёт не-
жности. Всю ночь мне не спится — наверное, от по-
стоянной боли в солнечном сплетении, откуда она —
неясно, ведь всё именно так, как я хотел.
Наконец, устраиваюсь в детской на матрасе
и засыпаю на полу под ровное дыхание детей.
Просыпаюсь от их смеха и пальцев, гладящих моё
лицо.
Как только открываю глаза, они с криком убегают
в другую комнату; да, любовь — величайшая печаль,
какая мне выпадала.
Любовь — моя величайшая печаль.
Любовь — это лишь печаль, и я смотрю на чашечки
ладоней с холодной водопроводной водой — просто
прекрасно, плещу ею в лицо снова и снова, и красное
в глазах расходится по щекам и всему лицу, словно
цветок.
Полотенце пахнет стиральным порошком, и мне
становится понятно, что я не дома; набираю ванну
горячей исходящей паром водой, потом раздеваюсь,
полностью погружаю в неё тело.

Всё сверкает и не кончается.
Всё сверкает.
Всё сверкает.

 

* Дядя и тётя (польск.).


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service