Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
 
 
 
Журналы
TOP 10
Пыль Калиостро
Поэты Донецка
Из книги «Последнее лето Империи». Стихи
Поезд. Стихи
Стихи
Метафизика пыльных дней. Стихи
Кабы не холод. Стихи
Галина Крук. Женщины с просветлёнными лицами
Поэты Самары
ведьмынемы. Из романа


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Воздух

2011, №4 напечатать
  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  
Переводы
Тот я, что во мне

Ч. К. Уильямс (C. K. Williams)
Перевод с английского Дмитрий Кузьмин

Гудрон

Первое утро Три-Майл-Айленда1, первые беспокойные, бестолковые, растерянные часы.
Всё утро бригада рабочих снимала обветшалую кровлю с нашего дома,
И всё утро я, пытаясь отвлечься, бродил вокруг, наблюдая,
как они сбивают тяжёлые пласты асбеста и разбирают рассыпающийся водосток.
Полночи вслушиваясь в новости, прикидывая, как узнать, за сотню миль по ветру,
когда бежать, если бежать, и, собственно, куда, потом проснувшись в семь от грохота,
с которым кровельщики, а мы их ждали с зимы, потащили лестницы по нашей стене,
мы всё ещё не знали ровно ничего: эксплуатационная компания по-прежнему уверяла,
что инцидент незначителен, скользкие федеральные чиновники аккуратно увиливали от ответов.
Конечно, мы понимаем, что нам врут, но, между тем, вот же кровельщики
налаживают лебёдку, разбивают рулоны гудрона, и я на них пялюсь с обочины напротив.

Я никогда не задумывался, насколько физический труд буднично и прозаично опасен.
Лестницы гнутся и дрожат, инструменты падают с края, материалы тяжелы и громоздки,
головки старых, ржавых гвоздей отлетают, прокладка под листами кровли крошится,
и даже маленькая пошарпанная топка ревёт натужно, как осёл, и задыхается, и глохнет,
пуская густой, зловонный дым, приходится кому-то повозиться с краником, долбануть по нему,
тогда уже, всё тише плюясь и клокоча, дантовское инфернальное варево притомлённо оседает.
Там, в горниле, эта жижа будто вялая лакрица, но стоит ей плеснуть на сапоги или спецовку,
и она липнет, присыхает, топка снаружи вся обдристана лопающимися пузырями,
парней самих настолько заляпало, изгваздало, они как будто чуждой расы, тролли.
Присев передохнуть, они прислоняют валики к вёдрам с битумом, те ждут,
а рукавицы прилипли, как Братец Кролик, к пойманному черенку, они склонились
над пропастью, за ними прорва неба, тяжкий полдневный воздух, чреватый дрожью миражей.

Среди дня мне пришлось вернуться в дом: предстояло новое бдение.
Как бы мы ни хотели иного, как бы ни были в этом бессильны, нам ясен уже наш удел:
расточиться и сгинуть, всё это убьёт нас, не ныне, так скоро, не скоро, так в урочный час.
И последнего поколения истерический рой, пригнетённый к земле безжалостной твердью небес,
проклянёт нас со всеми былыми удобствами, и роскошествами, и покорством судьбе.
Да, пожалуй, я знаю, хотя тогда и не знал, отчего эти кровельщики так ясны в моей памяти,
а всё остальное, весь ужас тех дней, отстранённость, безверье — настолько поблёкли.
Вроде помню президента в нелепых защитных бахилах, выглядел совершенно бесстрашным, дурак,
помню женщину с обложки, вглядывающуюся в туман над Саскуэханной, в смутные очертания труб.
Но куда живее — мужчин, посеребрённых отблесками кровельной жести, прилепившихся к карнизу, словно скворцы.
И ещё — последние караты гудрона в канаве, столь чёрные, что, казалось, всасывают свет.
К сумеркам дети добрались до него: по всем дорожкам округи намалёваны непристойности и сердца.


Песня

Я неспешно шёл домой спускаясь с ближнего холма погожим днём под сенью
Грушевого цвета прямо-таки неистово брызжущего тут у нас из почек каждую весну
Когда из-за угла с песней вывернул молодой человек нет скорее со слегка модулированными выкриками
Впрочем разобрать я почти ничего не мог и подумал это потому что он чёрный и говорит как чёрный
Но мне было неважно песня была я бы сказал заводная и мне нравилось что он сам симпатичный такой крепыш
Широкие штаны и остальное в том же духе и самоуверенность бьёт через край и выплёскивается в пение
Шли мы в одну сторону и оказались совсем рядом когда он меня заметил и «Большой»
Он прокричал-пропел «Большой» и я подумал как забавно что мой рост попал к нему в песню
Так что я улыбнулся но у молодого человека на лице не отразилось ничего он в сущности смотрел нарочно в сторону
И песня изменилась «Нет я не славный парень» он твердил речитативом «Нет нет нет я не славный парень»
Никакой угрозы он не собирался напугать меня но он хотел чтобы я твёрдо понял
Что если я своей улыбкой подразумевал что между нами что-то есть какое-то согласие то это надо выбросить из головы
Вот и всё и не случилось ничего и его песня снова стала неразборчивой к тому же он пришёл
Куда и шёл к дому где его поджидала на веранде девушка со множеством косичек вот и всё
Никто ничего не видел никто ничего не слышал все незаданные неотвеченные вопросы остались где и были
Я было подумал напеть в ответ «И я не славный парень тоже» но не нашёлся с мотивом
И ведь я же этого и не имел в виду а он бы не поверил так что оба мы знали как обстоят дела
Вот такой у нас вышел дуэт такое мы составили уравнение такой скрепили договор к какому были приговорены
Порой чувствуешь даже когда никого нет рядом что кто-то или что-то смотрит на тебя и слушает
Кто-то кто всё вернёт назад переделает исправит хотя никто ничего не видел никто ничего не слышал никого там не было


Сорвалось

1

Если тот я, что во мне, но не сам я, а тот, кто меня оценивает и судит,
если он всегда был со мной (а он был), то ведь был и тогда, когда я сказал то, что сказал?

Если он, нынче взыскивающий с меня недюжинным стыдом за мелочь проступков, был уже на посту,
что ж не предупредил, что будет меня изводить посейчас за тогдашнюю беспардонность?

Я был маленький, но уже вырастил в себе кровожадную зверюгу совести, и сказать-то
нечего мне с уверенностью о себе тогдашнем, кроме этого: я уже, он уже научился

из бесконечно малых провинностей извлекать изощрённые созвучия сожалений
и разворачивать неумолчным контрапунктом возмездия мотивчик собственной неудачи.

2

У друзей моих родителей умер сын, они взяли меня с собой,
а там отправили играть с братом мёртвого мальчика и другими детьми.

Мы шутили, дурачились, и вдруг мне пришло на ум и, к моему изумлению, как-то само сказалось:
Откуда ты знаешь, когда уже можно смеяться после того, как умер твой брат?

— и все замолчали, весь двор замер и уставился на меня, и вот теперь
я хотел бы знать, зачем этот я во мне, который не я, заставил меня это изречь

и отчего не подсказал сразу, что раскаиваться я буду без конца,
хотя всего лишь хотел узнать: как и когда заканчивается скорбь?

3

Мне было слышно из дома, как мать мальчика то рыдает, то затихает, то рыдает, то затихает.
Близилась ли к концу её скорбь? Тот в ней, кто не она, говорил ли ей, что скоро скорби конец?

Этот её тот был ли к ней добрее, чем мой, мучивший меня и мучающий посейчас, ко мне,
подсказал ли он ей, что скорбь не навеки? Потому ли она временами стихала?

Но смеяться она не смеялась, или я просто не слышал. Откуда ты знаешь, когда уже можно смеяться?
Почему этот я внутри меня лишь обвиняет и не может ничего объяснить?

Дети снова стали играть, я тоже играл, я больше ничего не слышал изнутри, из дома.
Так и сейчас порой то, что во мне, молчит и вроде как забывает (на самом деле — никогда).


Первые желания

Это было как слушать запись симфонии, ещё не не зная вообще ничего о музыке,
какие инструменты как звучат, как выглядят, какую секцию оркестра представляют:
только громкость и темп, нарастания и спады, петляющий плач модуляций,
словно трогавший тебя изнутри, через тело, делаясь частью тебя, а затем отделяясь.
Но даже когда ты выучил шершавый тон одинокой скрипки и пылкие арпеджио валторны
и попробовал вновь, всё равно, оказалось, смущение и тревога, маета, несбыточность желанья
удерживают тебя в хроматическом диссонансе, он зудит и зудит, пока доминанта разрешается в тонику,
будто есть некий сбой в структуре или (ты знаешь, что это куда вероятней) в тебе.


Мир

Мы бились друг с другом весь ужин, весь бесконечный вечер, час за часом, уже непонятно, за что,
что за гнусь может стоить стольких мучений, застряв друг у друга в глотке, как рыбьи кости,
мертвяки нашей свары освежёваны и расчленены, но мы потащили её и в постель, и всю ночь,
притворяясь, что спим, и мечтая о сне, и не в силах уснуть, так старательно не касались друг друга,
от спины к спине переброшен мост одеяла, чтобы под ним пробирался меж нами морозный воздух, и мы
всё ворочались в жертвенной чаше этого гневного мрака, саднящего мрака, истомлённого мрака,
и вот на рассвете я уже не могу удержаться, прощай, справедливое воздаянье, я прижимаю её к себе,
и она переворачивается ко мне так точно и ловко, что мы совпадаем в объятьях по всей длине наших тел.


Белосток, а может, Львов

Убогий постоялый двор, вонючий самогон,
табак, завёрнут в кукурузный лист, чадит, как ладан
в церквушке, бочки втрое разведённого вина,
молитвенника полустёртые страницы,
и словно бы плывёт над всею этой гнилью
моего прадеда отрубленная голова.

Хмельной гундёж, блевотины озёра
и брани площадной моря́, отметы оспы
и похоти на лицах у крестьян, тяжёлый дух
стоит колом, и злоба, скорпионьи
безжалостная злоба безысходности,
потом опять молитвы, это искажённое лицо,

застывший взгляд — и это всё, что мне досталось
от мест, откуда вышел я, откуда притекла
кровь, породившая мою, и даже этот
рассказ — не мой, а одного поэта из России,
Хаима Бялика2, и моего отца ещё, который
мне говорил, что дед его погиб в трактире жалком

от, говорил он, пьяных до беспамятства казаков,
но мой отец выдумывал, так что ж,
моими предками пусть будет род поэта,
мои хотели одного: забыть о прошлом, нищете,
погромах, потому о нём молчали, вспоминая
одно названье города, утраченное имя,

и больше ничего, в моём наследстве меньше
истории, чем у собаки, лишь кабак
прадедовский и Бялика-отца, подобный хлеву,
сказал поэт, и, я добавлю, бездне молчанья,
ещё душа, сказал поэт, белее утреннего снега,
с кровавыми слезами, я добавлю, обо мне.


Дрозды

Этим летом вечер за вечером самка дрозда
ходила по саду с двумя почти взрослыми птенцами.
Они уже оперились, и мать их учила
находить себе пищу: одного — успешно, другого — нет:
у него был перекошенный череп и только один глаз,
из искривлённого клюва всё выпадало.

Тогда, возвращаясь к матери, он припадал к земле
с разинутым клювом, будто снова в детстве, в гнезде,
и она всегда находила для него ещё еды,
но её подросток-птенец размером уже с неё,
двух себя не прокормишь, и скоро она его бросит
и улетит на юг; а птенец, конечно, умрёт.

У людей так не принято — просто бросать, хотя юная
мать, которую я видел на вокзале сегодня утром,
толкавшая коляску с девочкой-дауном, наверно,
так бы и сделала, если б могла. Ребёнок
так заходился смехом в восторге от быстрой езды,
что едва-едва не вываливался из коляски,

пока мать не затормозила вдруг и, шикнув на дочь,
не рванула её за плечи, сажая на место. Девочка,
притихнув, продолжала бесстрашно улыбаться, а мама,
едва совершеннолетняя, с потёкшей тушью, в потёртых
туфлях, снова ускорила шаг, отчаянно тараня
коляской и дешёвым чемоданом встречную толпу.

Дрозды всё лето ходили взад-вперёд по лужайке,
то и дело забираясь в клумбы, долгие сумерки напролёт,
теперь они улетают, и остальные птицы затихли —
я слышу, как вдалеке кто-то зовёт детей домой, в кровать,
значит, пришёл черёд летучих мышей: появляться, исчезать,
возникать снова, собственными следами, призраками самих себя.


1 Три-Майл-Айленд — атомная электростанция на реке Саскуэханна в США, где в 1979 году произошла самая опасная в дочернобыльскую эпоху авария.

2 Стихотворение Хаима Нахмана Бялика (1873–1934) «Мой отец» (1932) опирается на детские воспоминания поэта об отце; в последние годы жизни Бялик-старший, прежде работавший лесником, вынужден был ради прокормления семьи держать трактир, в силу чего быстро спился и умер, когда будущему поэту было 7 лет.


  предыдущий материал  .  к содержанию номера  .  следующий материал  

Продавцы Воздуха

Москва

Фаланстер
Малый Гнездниковский пер., д.12/27

Порядок слов
Тверская ул., д.23, в фойе Электротеатра «Станиславский»

Санкт-Петербург

Порядок слов
набережная реки Фонтанки, д.15

Свои книги
1-я линия В.О., д.42

Борей
Литейный пр., д.58

Россия

www.vavilon.ru/order

Заграница

www.esterum.com

interbok.se

Контактная информация

E-mail: info@vavilon.ru




Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service