* * *
Всё сразу, как всегда, единым весом, гамузом:
дела, звонки, дожди, подорожание.
Плыву сквозь всё — упрямый Беллинсгаузен, —
ориентируясь на август, звёзд дрожание,
на твёрдый пульс антоновки, на злость
колючих астр, синюшных, неухоженных,
на леса горизонт, где старый лось
целует нежно собственную кожу.
Я всё смогу: не спать и не забыть.
Мы все — спасённые (кто знает — тот спасён),
из рукава в рукав у Бога плыть и плыть
листком, лягушкой, глупым карасём.
* * *
Огромный белый гусь зимы
не улетит и не спасётся
в Египте. Милые дымы
деревьев закрывают солнце.
И тихо всё. Зима толста —
не пропускает звуков резких.
Везёт салазки доброта
(в них — сала нежные обрезки).
Любовь скользит по льду катка.
Хоккей. Динамо и динамо...
Удар, щелчок, щека, рукав...
И провалилось сердце в яму
воздушную. Как самолёт.
Звезда. Озноб. Зима и гуси.
Рот ангела к трубе прилип.
А не целуйтесь на морозе!
Сугробом лягте на диван
и наблюдайте взором острым:
вот двое, быстроглазы, пьяны
(жизнь держит смерть) — близняшки-сёстры.
* * *
Между Тютчевым и Фетом
беззаконница-зима
полыхает синим светом,
рассылает росомах
по лесам и перелескам
с визгом, свистом, скрипом, блеском.
Бабушек облепит снегом,
наваяет снежных баб.
Завывают печенеги,
ноют струны на столбах.
Между волком и собакой
сон неверный, хрупкий сон.
Мышечные аппараты,
пятна эрогенных зон
засыпает снегом, бромом.
Время нам не параллельно.
И катают солнце рогом
красноокие олени.
* * *
Три листика сирени — «Тристия».
Нелюбимый мною Мандельштам,
но — многоуважаемый, но — истинный.
Из керосиново-чесночной мистики
выходит узкобёдрая мечта.
Нельзя лениться — щука фарширована.
Детский страх больниц и поликлиник;
и слова,
тяжёлые слова бредут коровами,
светящимися молоком и кровью,
как шрам сквозь марлю,
локоть — сквозь муслин.
Сиротство изумлённых и оставленных...
Вне текста — только фабула души,
там оттепель и слёзные проталины
для двух сорок, спустившихся с вершин
тягучих тополей, сосудов вечности.
Колени сжаты — нет виолончели.
Кресты от птичьих лап
и многоточий россыпи,
как будто кто-то раскрошил печенье.
* * *
Героиня ветхого гербария,
героиновая дурь пергамента,
тёрен высох, и бессмертник высох,
и поля пустынные и карие.
Родные и двоюродные, дальние,
все вы, кто в иволгах, кто — в горлицах, рябине...
И веретёна тополей пирамидальных
наматывают скорби паутину.
Гримасы облаков, их поцелуи втуне
(не то что плотское пролитие дождя).
Ты всё простишь себе, лишь узкоглазый дунет
с востока ветер, вербы бередя:
и несказанность, недосказанность, и двери
захлопнутые, стиснутые губы,
и памяти гамак, зверюшки, звери,
и крематория промышленные трубы.
* * *
Поцелуй меня, долгая-долгая ночь,
и залей своим горьким густым шоколадом.
Поздней осенью свет и противен, и тощ.
Моей чёрной душе его даром не надо.
Побеседуем. Только не про
феминизм.
Мы сластёны, и любим молоденьких мальчиков —
их жемчужных хребтов затухающий низ,
гул их тёплых сердец, остроту и
обманчивость.
Моих глаз утомлённых два серые волка
не рыщут, а ропщут во тьме перекрёстка
и воют на бывшие чьи-то окна,
на холод луны и на осени остов.
Стекольщик-ноябрь, играя алмазом
в пальцах шершавых, унылость картин
луж
застеклил льдом одноразовым.
Держись за меня, ночь,
не упади.
* * *
Белые
начинают и выигрывают.
Хоть по ночам душу из себя вытягивают.
Зато днём золотыми иглами
души чужие превращают в стяги:
изукрашают, зашивают серебром воло́с,
чтоб твоё сердце от счастья не разорвалось:
счастья немыслимого, неправильного,
ломаются мыслей твоих детские грабельки.
* * *
Не научил меня Михаил Юрьевич
холоду и презрению,
как умирать в юности,
как отвыкать от курения
фимиама и собирания фетишей,
записочек и ненужных вещей.
Но так тоже хорошо:
великое счастье топтать в порошок,
делать концентрат и пьянящие кубики,
различать нюансы и придумывать рубрики
оттенкам страдания,
как принц из Дании.
Пить уксус? Заняться спортом?
Сексом?
Таким ласковым, почти детским...
Найти на карте уезд Мценский.
И — задыхаться, и — захлёбываться.
И не узнавать своего лица
в чёрном стекле ночного метро,
в чёрных глазах Камилля коров,
пасущихся по берегам Донца,
в скуке инцеста.
Нежнейший туберкулёз хризантем
в сумраке влажных тем,
в рукописях голых дерев,
в горячих руках ведьм.
* * *
Мама на склоне лет изменила Бальзаку с Набоковым.
Вкус её истончился, как норковый воротничок
пальто, повидавшего много зим — замызганного, убогого,
но подчёркивающего ещё пухлость щёк.
— А Бальзак Оноре?!
— Не ори! Ну и что?
Написал миллион миллионов романов,
а верней, миллион миллионов обманов,
пыльных, громоздких, и вообще...
В нежном возрасте (пятнадцать лет)
соседка украла его иллюзии —
а может быть, он их сам нечаянно потерял.
Дальше — понятно: любил роскошь, нажил пузо,
дальше тоже понятно: одышка, долгов петля.
— Печально...
— Конечно. В одном он прав — Человеческая комедия!
Двадцать четыре тома. Почти параллельный Париж.
Сюда пока ещё не добрались масс-медиа.
Но доберутся и наживут вполне приличный барыш.
Нотр-Дам. Растиньяк. Рюбампре... Оноре!
Слышишь: всё из этого толстого имени.
В белом саване, как земля в декабре,
его статую время на улицы вымело.
И даже мама... Ну что ж, её можно понять:
блестящий Набоков, острота, совершенство,
дар, язычок бле-е-едного огня
и непостижимый язык жеста.
* * *
Тень моя, как чёрная собака,
ни на шаг не отстаёт
и просит кость.
А я круглая такая, не худая,
что же кинуть ей,
коль нету ничего?
Лопнет шарик моего терпенья,
и катапультируюсь на небо.
Там всего полно: любви и хлеба,
денег, славы, розовых детей.
Там поют «Битлы»
печально, сладко.
Пачкается всё —
так краски свежи.
Там и к Рождеству свиней не режут.
* * *
Я — машина для письма.
Такая вот канва, тесьма
жизни шёлковой моей.
Ни людей и ни зверей
по сюжету не дано,
а только книги и окно,
орфография и стиль,
пальцы тонкие — плести
что-нибудь из слабых нервов —
перекинуть в двадцать первый
век
метафор и гипербол
линь — стянуть края веков
для чужих грузовиков.
