Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Антологии
TOP 10
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Освобождённый Улисс

Современная русская поэзия за пределами России напечатать
  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  
Сергей Соловьёв

* * *

Любушка-жизнь, бабушка на котурнах,
глядящая вниз с обрыва
на золотую рыбку литературы,
подмигивающую игриво,
мол, вот она я, и мимо
неё проплывающую. В который
раз повторяется пантомима:
бабушка в чепчике-мухоморе
место прикармливает, на крючок
поплёвывает мёртвою и живою
водой; заваливается на бочок
рыбка и, поблёскивая чешуёю,
закатывает глаза, якобы обессилела.
Чудные парочки прогуливаются по лужку:
матушка Россия под руку с Абиссинией
крестятся, озираясь на бабушку
бородатую. Рыбка, удочку теребя,
посмеивается: — Дурочка,
что для тебя «удочка» —
дудочка для меня.


* * *

Как плывёт белобрюхий дельфин,
белобрюхий дельфин-одиночка
к ледяным берегам от Афин
и обратно в Афины, как строчка
от руки, с замиранием, где
он уходит в пучину и снова
возникает в прозрачной воде
силуэт чуть дрожащего слова,
и — прыжок, и щепоткою брызг
присыпая слепое окошко
за собою, уносится вниз,
чтобы снова, и это похоже
на намёт, холостые стежки
холостые стежки Пенелопы,
и так долго она, что мешки
под глазами у неба Европы
набухали; плывёт и плывёт,
прошивая и дважды и трижды
эту кромку меж бездною вод
и слепящею бездной: так спишь ты


* * *

Ha рассвете, после дождя, в саду
я увидел двух бурых бездомных улиток:
под занесённой в шаге ступнёй
они неподвижно лежали
лицом к лицу,
чуть касаясь друг друга
клейкими рожками.
Второпях, пересекая поле,
я собрал для тебя букетик цикория,
укорачивая, уже в электричке,
его крепкие жилистые стебли
зубами. Поглядывая на часы,
ты стояла у городской ратуши;
на фоне её тщательного кошмара,
её пучеглазых чудищ,
вьющихся по фасаду, —
голые твои, весёлые коленки
из-под лёгкой весенней юбочки,
задираемой ветерком. Ты сказала:
— Ну сколько можно! —
и прижалась ко мне, подрагивая.
Расстояние между улитками
к вечеру сократилось
на полмиллиметра или
чуть больше. В луче фонаря
клейкие рожки разъединились:
Фауст и Гретхен.


* * *

Все мы до одного
вымерли, думал, еле
дыша у твоих ресниц.

Руки даны для того,
чтобы не роговели
губы, как у птиц.


* * *

Я назначил свиданье тебе в третьей строчке
последней строфы, ты идёшь, раздвигая
слова, над ручьём наклонилась, на точке
поскользнулась и, смазав её, запятая,
бежишь, или это деревья бегут и ветвями
тебя раздвигают, как ветер, и ухают совы
созвучий, меж ними — цикады, притихшие в яме
концертной, река на скрипучем засове
моста, и осколок Луны над шипящею чащей.
К размытым пробелам клубящейся ночи,
казалось, весь мир подползал и таращил
глаза на тебя, и земля становилась короче,
чем взгляд на неё; я библейскую глину
месил до рассвета, вот берег, строка
сместилась, плывёт и, скалу обнимая, река,
до плеч рукава засучив, нас выносит в долину.


* * *

Блёклый сосочек солнца
в трещинках от мастита,
луч в пелене, расти там яблонька или моцарт
маленький в гольфах белых,
чтобы ни муравьи, ни
зайцы в ушастых шлемах
не обижали, или
имя Твоё расти там
чуткое, как вначале...
Время — сухим петитом
набранное примечанье
к чуду — ещё теснится,
теплится у прогорклой
звёздочки, на задворках
чистой Твоей страницы.


Из текста «Чайка»

*

Левый глаз у него постился, правый в недоуменьи
косил на левый.
Расстоянье между её коленями
было — как меж звездой и хлевом.
Она обитала ни под, ни над, ни вполуха
к тому, что между.
Он — пояс верности на тиране.
Она ресницами шевелила во сне, как муха
лапы передние потирает.
Он — в глаза никогда, как глухонемой — в губы.
Она — чуть в сторону от него, с поправкой
на ветер как бы.
Суккуб с суккубом,
жизнь покуривала их как травку.
Они читали
(она, пробежав страницу
взглядом по вертикали — смычком по струнам,
щурила близоруко улыбку свою — к костру и
обратно)
о местном чуде в три лошадиных птицы.
Он — по губам и ниже, к её плавням
(как сквозь крыло стрекозье
долго смотреть на пламя,
из лета в осень
переходящее)...

Память, дитя-анатом,
зеркальце затуманивало:
она там —
на спине, подогнув ноги и ртом алея,
снизу вверх на нём стоящая на коленях.

*

Если б не шла она, как лунатик, по краю себя, по краю...

И потом — эта её чистоплотность во всём, начиная с речи:
будто кошка, лапой задевши лужу, прислушивается, замирая
вполоборота, и, передёргивая предплечье,
лапы отряхивает попеременно;
так и она — к слову.
«Для Боженьки чистить зубы», — зеркалу говорит.
Куда же,
думает он, ей падать? В небе ль стелить солому?
В сердце ли?
«Мягко стелешь, — она усмехается, — дух овражий.»
Взгляд его, расплетаясь, ищет её.
Не пахнет
свет от неё идущий — лунный?
Как масло пахтай
льнущую пустоту.
Или почёсывай за ушами
осень воспоминаний.
С ним она? Да, пожалуй.
Но — как пора, не ближе.
Но и не дальше, — нижет блуждающая игла
шаткое равновесье жизнь её затаившей
фразы:
была бы я счастлива, если б могла.

*

Так и жила. Мебели скрип, занавеска, тихих зеркал семья,
сон её обступившая, где она распускала себя как пряжу —
девочка с тикающей головой,
но у третьей, последней стражи
вскрикивала, сворачиваясь клубком, как змея
в обороне.
Будто вязкая грязь меж подмёткой и каблуком —
обшаркиваешь её, да не тут-то было, —
нервничала одна,
другая — с кругов распила
неба древесного слизывала проступавшее молоко.
И пока она слизывала, третья кровью сплёвывала на живца
трижды —
сына ль? Духа?
И бог весть кого удила,
не пробуждаясь уже.
И в разводах ила
из воды поднималась кукла с чертами её лица.
Кто я ему?
И так всякий раз повторялось, когда
он между ними распластывал слепо когтистую диву:
девочка с бантом, сидящая у изголовья, не отводила
взгляда от смерти, и ни одна семерых не ждала.
Кто я ему? — не сестра и не дочь, не жена
вчуже, не мать.
Девочка зеркальцем жадно слепила
диве в глаза
и, старухой прижавшись к окну,
с того света ловила
отблески этого —
зеркальцем девичьим.
Так и жила.

*

Речь его...
Но ещё раз о ней: как мерцающий голоцен
с простоволосым солнцем в тающей глыбе льда.
Ад их встречи справа налево первой прочла она.
Он — как глаза встречаются разные на одном лице:
топь янтарная у него, у неё — как морозный ясный
день.
Речь его чуть поддразнивала отношенье
крена яхты к направленью её движенья,
и она отвечала ему волнообразно,
перебрасывая с волны на волну.

Кровь меж духом и телом, демон.
Шесть ошибок в слове любовь он делал.
И она, исправляя, ещё одну.

Мир сжимался на южный манер сапожка,
но ему ещё мнился тягуче снотворной долиной
между молью молитвы и шерстяным цеппелином;
ей — кошачьим пробелом в когтистых кавычках прыжка.

Отче, — шепчет она, как в волшебную дудочку.
Отчим
наш, повторяет он, глядя, как девочка за окном
от зари и до темени снежный ком
перекатывает.
Как яйцо от порчи.

*

Потому что она не казалась: она была.
Потому что черты лица — вопрос гравитации
между частным и общим.
Отчего бы её сестра
между жизнью и смертью венки заплетала, Горацио?
Тьмы их — с лица необщим (это, скорей, о нём),
жрущих воздух в борьбе со своей тенью.
А её дыханье было сродни растенью,
передвигающемуся меж сущих, как морской конёк
под водой.
Потому её так огрело его животным
хохотом у витрины с чудным уродцем —
бородато-субтильным яйцом болотным,
сотней игл утыканным. «Рыба-солнце» —
ярлычок во рту чуть поблёскивал.
Наводя
на предмет резкость, мы теряем его из виду,
думал он, возвращаясь в её обиду —
к той подушечке на иголках для шитья-бытья.
Так и жить бы им порознь. Разве что их роднило
то, что обоим в лица, как в выбитое окно,
с воем мело.
Стало быть, судорогой свело
Божьей.
Иначе б не отпустило.

*

Думать о ней, словно пальцем водить по радужной оболочке.
«Знаешь, — ему говорит, оседлавши себя на скале, —
ты, как Иосиф, во мне непорочную деву с колен
поднимаешь. — И, расплетаясь: — В тамбуре электрички.»

Думать о ней, словно воздух сучить меж рукопашным шивой
птицы незримой и тенью её, вьющейся по воде.
Как называется то, что в своём проявлении не фальшиво?
То есть мысль о ней пробирается мимо людей,
холку пригнув, принюхиваясь и озираясь на них.
«Хотя
что, — спрашивает, — в своём проявлении лишено изнанки?»
Счастье её — как горошина в пятилитровой банке
перекатывается. Как ангелом брошенное дитя.

*

... его голос в нигде оседая, как пыль.
И, как пыль, слепота под ладонью тепла.
Пил,
не закусывая. Как бы закусывая удила.
Или скрипку удерживая на весу
подбородком.
Так год за годом —
как лиса, хребет выгибая, уходит в воду
с головой, чтобы нечисть, вскипающая на носу,
отплыла нефтяным пятном со шнурком с исподу.
... или скрипку удерживая.
Ю — сосущая из сердец
лбовь, растущую лбом ко лбу.
Так за кругом круг думал он: гребу
в два весла, только грёб одним.
Как пьета, накреняя борт, отражаясь там
нефтяной воронкой в расплёт тропы.
... или память, прядающая по пятам
за самой собой — как за ветром пыль.


  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service