Роза грозАрчибальд Романович снял со стены ружье.
Стоял теплый июньский вечер.
Мама мыла раму. Anna und Martha baden. Маша ела кашу.
Вдруг неожиданно потемнело, пронесся порыв ветра, и на маму, раму, на Анну и Марту, и без того, впрочем, мокрых, посыпались ледяные, как град, капли дождя, вскоре к ним добавился град размером с кедровый орех. Блеснула молния, потом другая, загрохотал своими бочками по железной лестнице гром. Маша испуганно посмотрела в окно, оторвавшись от каши.
Теплый июньский вечер упал на город грозой. Жесткая проза грозы выше лирического сиропчика тихих, нежных, как манная каша, летних вечеров под цветущей сиренью.
Анна и Марта сидели в реке, боясь вылезать под проливной дождь. Рама мыла маму. Каша ела Машу.
Арчибальд Романович заряжал ружье, глядя на потоки, хлынувшие из хлябей небесных. Когда он увидел, что осталось от Маши, то он выстрелил в кашу картечью из обоих стволов.
Пули попали в молоко. Белые струйки побежали по полу бурными реками. В них барахтались Анна и Марта. Кончено, — подумал Арчибальд Романович, — была у меня в голове только Маша, а теперь у меня в голове каша.
ЛетчикиI Летчик К. получил повестку из следственной части. Странно. Ведь он ни в чем не был замешан, ни как преступник, ни как свидетель, ни, тем более, как жертва. И летал он нормально, хотя у него было всего лишь по пять пальцев на каждой ноге. У него было хорошее зрение, обоняние, хороший слух. Помимо ног, у К. еще были две руки и одна голова. Долго он соображал, к чему бы это, да не смог понять ничего. И тогда сел в самолет и улетел. II У летчика Л. было по шесть пальцев на ногах. И это ему приносило счастье — у него никогда не было летных происшествий, даже после того, как он потерял обе ноги. III У летчика М. не было обеих ног. Но он летал и довольно недурно. Все им восхищались. Один писатель даже хотел написать о нем роман, но потом раздумал. IV Летчик Н. страдал дальтонизмом. Не различал он красного и зеленого. Но он очень увлекался живописью, и, приложив громадные усилия, написал-таки одну картину «Допрос комиссара». Подвиг летчика восхитил публику. V Летчик О. был глух, как пень. Но он с детства увлекался музыкой, изучал ее историю и теорию. И однажды О. совершил великий труд — написал детскую песенку «Маленькой елочке...». Широкая публика была в восторге. А начальство отстранило его от полетов, заявив, что теперь он сможет отлично зарабатывать как композитор. VI Летчик П. страдал аносмией — он совершенно не ощущал запахов. Однако П. очень увлекался парфюмерией и больше всего любил составлять новые одеколоны. Бывало, как насоставляется, так вытащат его за ноги из комнаты, надев противогазы, да положат на свежем воздухе, пока не протрезвится. VII У летчика Р. не было рук. Обеих. От рождения. Но он так страстно хотел летать, что все же стал летчиком. Управлялся он, главным образом, зубами и ногами. И ничего, летал не хуже некоторых. VIIIЛетчик С. был совершенно слеп. И он уже совсем не мог летать. Но он все же надевал прибор ночного видения и по ночам иногда немного подлетывал. IX А у летчика Т. не было головы. Он давно потерял ее в боях за Родину. Но он летал лучше всех, пользуясь американским протезом. И Т. чуть было не стал маршалом авиации, да советский протез, на который ему пришлось перейти, оказался плохого качества. Так он и остался простым генерал-полковником.
Процесс Процесс дегенерации шел быстрыми темпами. Скоро Чувариков уже стал откусывать окончания слов. Знакомых он не узнавал, а с незнакомыми здоровался как со старыми друзьями. Мысли его были заняты только одним, но чем именно, вспомнить он никак не мог. Нередко он останавливался на полдороге и обнаруживал, что не знает, куда он шел и куда надо идти. Одна из последних мыслей, которые еще посещали его, была следующей — а зачем вообще куда-то идти. И он сел, сел прямо там, где стоял. Скоро его взяли под руки, подняли и повели куда-то. Похоже, он сел где-то не там, где надо. Сначала он по инерции переставлял ноги, но потом не стал делать и этого. Его поволокли дальше, потом посадили на стул и стали спрашивать, как его зовут. Он не мог вспомнить, как же его зовут, и стал высказывать предположения: Иван Мышкин? Варфоломей? Анна Петровна Ван? Иосиф Сталин? Василий Николаев? Петр XI? Потом он замолчал — слова кончились, и он долго, натужно пытался вспомнить хотя бы одно, но вспоминались только звуки — а, о и другие. Потом докучливые люди куда-то исчезли, и он посмотрел вокруг себя. А зачем ему слова? Вот стул, подоконник с цветком, трава и дальше лес, а за лесом — река и поля. Вокруг распахнулся целый мир, он видел его весь — и воробья за окном, и мышь, пробегающую в подполье, муравья, пробирающегося среди трав, и червя, роющего землю, и покойников на кладбище — мир постепенно растворял их в себе, — и жаворонка в поднебесье, и девочек, проходящих по лесу, и ящериц, греющихся на солнце, — он видел весь мир — он был им. Еще одно движение души — и мир принял его в себя.
Вошедшие в комнату граждане в серых костюмах с немалым удивлением обнаружили вместо исчезнувшего человека лишь небольшую щепотку пыли. Порыв ветра дернул занавеску, один гражданин чихнул, вдохнув поднявшуюся пыль. Сплошное невезение, они все куда-то уходят, сказал он. Да, подтвердил другой. Скоро так мы совсем останемся без работы.
|
